Для людей, которые увлекаются социальным или гуманитарным знанием и читали определенное количество трудов, опубликованных в XX веке, слово «партиципация» может быть смутно знакомым. Это слово использовал известный антрополог, этнограф, этнолог Леви-Брюль, когда говорил о системе пралогического мышления. Но, конечно, если мы пытаемся описывать системы партиципации в современности и говорить о цифровой среде, об интернет-коммуникации, это слово сейчас приобретает несколько иной контекст. Здесь, наверное, стоит апеллировать к Генри Дженкинсу, который с 2000-х годов описал довольно много разных кейсов, связанных с культурой партиципации и разными сообществами, которые ее практикуют.

Что такое «партиципация»? Если переводить на русский, то это культура участия или соучастия. Здесь нужно сказать, что единого принятого англицизма до сих пор не существует: ряд коллег пишут и говорят «партисипация», кто-то говорит «партиципация» ― здесь нет никакой ошибки, просто это такие разночтения. Культура участия или соучастия предполагает определенное приближение человека, который ранее был только потребителем культурных и социальных смыслов, к позиции производителя. И это прямым образом соотносится с понятием «просьюмеризм», то есть с понятием, которое описывает человека, в том числе экономического, включенного в рыночные технологии, в рыночную коммуникацию, не только с позиции пассивной, но и с позиции активной ― человека, который сам обустраивает среду, в которой он существует, и самостоятельно принимает экономические и финансовые решения и подтверждает их производством той или иной продукции. Тем не менее, если вернуться к Дженкинсу, для него понятие «партиципация» раскладывалось на некоторое конечное количество эпизодов и практик. Нельзя не отметить, что в российском контексте это понятие очень часто используется как раз с апелляцией именно к его позиции, к его мнению.

В первую очередь Дженкинс говорил о том, что с развитием интернет-технологий и с появлением в 2000-х годах блогинга, микроблогинга и социальных сетей у человека появляется совершенно невероятный и не имеющий прецедентов культурный опыт: каждый из нас становится автором. Мы становимся авторами в разных измерениях: кто-то пишет посты, кто-то делает фотографии, кто-то может пользоваться специальными возможностями для записи музыки ― все это приближает нас к позиции производителя контента. Почему я говорю, что этот опыт беспрецедентный? Потому что нам совершенно очевидно, что такое количество авторов или активных пользователей, которые продуцируют акторную, активную позицию, до этого момента времени, до начала XXI века, было сложно себе представить. В основном, конечно, все техники письма, техники производства культурных смыслов, как и до этого техники чтения, были все-таки закреплены за определенными элитами. Сейчас эта элитарность уходит.

Дженкинс поет гимн демократизации культурного и социального производства. Он говорит, что это чрезвычайно здорово хотя бы потому, что теперь люди понимают или могут нарастить понимание ответственности, которая стоит за любым созданием текстов, картинок, фотографий и произведений в широком смысле этого слова. Его видение ситуации остается здесь крайне актуальным. Социальные сети только развиваются, многие из сервисов, которые в предыдущие годы предназначались исключительно для хранения информации, становятся сервисами для ее передачи, появляется довольно много сайтов или каких-то возможностей для демонстрации видеоконтента, который тоже является авторским, появляется такое понятие, как webdoc, и список можно множить. Очень релевантной остается точка зрения, что в данный момент все мы соучаствуем в наполнении цифровой среды какими-то смыслами, на каждый из которых найдется свой зритель, свой читатель, свой воспринимающий субъект.

Вторая позиция, которую Дженкинс представляет, ― это идея того, что мы не только индивидуально что-то производим, но еще и объединяемся, грубо говоря, в группы по интересам. Конечно, здесь он не открывает Америку, потому что понятие фан-сообщества, например, существовало и до него. В этой связи мы знаем, что существуют некоторые группы, которые раньше назывались субкультурными образованиями и объединяли вокруг себя людей, заинтересованных в чем-то одном ― чаще всего это какое-то одно культурное явление или феномен: книга, фильм, возможно, спектакль. Эти люди в обсуждении интересующего их феномена находят свою общность. В общем, здесь нет ничего новаторского. Более того, известный американский журналист Джон Сибрук, который выпустил книжку про культуру «Nobrow. Культура маркетинга. Маркетинг культуры» (она переведена на русский язык), как раз и говорил о том, что современная культура постепенно становится культурой супермаркетов, где вы можете выбирать для своего собственного потребления любой продукт: вы всегда найдете или сможете сформировать сеть из таких же, как вы, его любителей, даже если вы любите что-то совершенно экстремальное и экзотичное.

Что же нового привносит Дженкинс в эту концепцию? Он говорит о том, что современные фан-сообщества не просто объединяются для того, чтобы потреблять, ― они объединяются для того, чтобы формировать некоторый запрос, но не во Вселенную, а к производителям этих культурных смыслов. Удовлетворение этого запроса позволяет им порождать, пассивно или активно, новые формы высказывания. Иными словами, фанаты создают свой собственный фан-арт, который они распространяют через свои каналы, и иногда этот фан-арт становится любим официальными представителями той или иной организации, отвечающей за производство контента, и тогда фанаты получают более официальный статус.

Подобное произошло, например, с группой поттероманов, которые долгое время вели свой собственный сайт, а потом одна из представителей этой группы была приглашена, чтобы модерировать официальный сайт Джоан Роулинг. Кроме того, фанаты могут взаимодействовать с авторами напрямую через системы тех же самых блогов и форумов и буквально требовать продолжения истории в том виде, который они хотят. Поскольку они представляют собой ядро целевой аудитории, скорее всего, если они не просят чего-то запредельного, им можно пойти навстречу. И конечно же, фан-арт реализуется в виде собственных произведений просто потому, что сегодня существует огромное количество возможностей для публикации и распространения, шеринга и ремедиации, то есть превращения контента в какой-то другой вид посредством социальных сетей и условной виртуальной реальности, которая уже, безусловно, проникла в реальность реальную.

Почему важно говорить о культуре партиципации (ведь исходя из того, что говорит Дженкинс, все это как будто происходит только онлайн)? Потому что с момента, когда он опубликовал эту концепцию, прошло довольно много времени, и сегодня мы можем говорить о том, что культура соучастия ― это некоторая идеальная конструкция, распространение которой фактически желаемо в любой социальной, культурной, экономической и даже политической сфере. Культура соучастия означает, как я уже говорила, активную роль того, кто некогда был потребителем. Партиципация реализуется, конечно, не только в онлайн-пространстве и не только в онлайн-сообществах. Сегодня мы можем говорить, что она вполне хорошо работает и в офлайн-режиме. Более того, она является желаемой гражданской, коллективной практикой, определяющей коллективное событие. Когда мы говорим о том, что живем в ситуации, когда одна из сред нашего существования является цифровой, то, конечно, партиципация прекрасно сочетается с различными культурными практиками этой среды, которые имеют как онлайн-, так и офлайн-расширение.

Наверное, самый простой пример, который можно привести, когда мы говорим о реализации партиципации, ― это пример с экономическими практиками, претерпевающими довольно серьезные изменения в связи с тем, что большое количество людей сейчас имеют возможность включиться в поддержку тех или иных проектов, инициатив ― социальных, культурных и даже политических, тратя на это собственную энергию, силы и, что самое главное, собственные ресурсы.

Краудфандинговая поддержка широко используется в различных инициативах для производства разного рода объектов. Самые простые примеры ― это все, что связано с благотворительностью, с социальной поддержкой каких-то групп людей или других субъектов, требующих нашего внимания, и все, что связано со стартапами. Но надо сказать, что не только небольшие инициативы и небольшие проекты привлекают внимание людей. Почему небольшие привлекают ― понятно: вы чувствуете себя чуть ли не благодетелем, когда перечисляете определенную сумму или как-то иначе помогаете начинанию, которое по-другому пока не может заработать. Или вы ощущаете себя спасителем, если тратите какие-то ресурсы на помощь обездоленным, животным и детям. Краудфандинг, однако, прекрасно включается даже тогда, когда речь идет о больших проектах ― кинопроизводстве или научных исследованиях. Краудфандинг работает потому, что он позволяет привлечь довольно большое количество заинтересованных лиц и представить их как активных участников коммуникации, задействовать их ресурсы и, соответственно, умножить ресурсы самого проекта.

С экономической точки зрения краудфандинг позволяет реализоваться большему количеству идей, и это означает, что жизнь, как бы наивно это ни звучало, может измениться к лучшему. Среди множества инициатив, возникающих сегодня, довольно много тех, которые как раз требуют включения людей и пока не привлекают внимания со стороны истеблишмента или элит. Но никто не знает, что последует за небольшим проектом. Все помнят, что социальная сеть Facebook была сетью для одного кампуса, а сегодня, когда вы смотрите на количество пользователей Facebook по всему миру, вы понимаете, что это один из важнейших инструментов взаимодействия. Таких маленьких проектов довольно много, и помощь им, конечно же, требуется.

Краудфандинг ― это не единственный способ проявления партиципации. Он максимально понятен потому, что может быть верифицируем через передачу денег, через монетизацию. Но если мы говорим о культурных практиках, то самые разные культурные сферы, в том числе и довольно традиционные, классические и не очень способные к быстрым трансформациям, сейчас активно жаждут вовлечения пользователей, граждан, субъектов в производство культурных практик.

Самый яркий пример ― это музейная сфера. Почему это яркий пример? Потому что, во-первых, это действительно одно из самых ригидных, классических, традиционных и сложно меняющихся пространств, а во-вторых, потому, что это пространство переживает серьезные трансформации. Есть трансформации, связанные с наличием концепции «музей 2.0», партиципативного музея, которая предполагает, что любые современные институции, связанные с хранением, музеефикацией и трансляцией культурных ценностей и культурных объектов, должны не просто привлекать пользователей, то есть не только создавать условия, когда люди с удовольствием идут на мероприятия и посещают выставки, но создавать предпосылки, чтобы человек, пришедший на мероприятие, сам создавал нечто новое. Здесь очень активно используются цифровые инструменты, цифровые устройства, которые дополняют собой некоторые коллекции, выставки, которые требуют машинно-человеческого взаимодействия и делают опыт человека, посетившего музей, более интенсивным. Все это добавляет рекреационный и развлекательный компонент, который делает посещение музея более желательным.

Необходимо понимать, что любые культурные институции, в которых происходит коммуникация напрямую с субъектом, используют концепцию партиципации. Например, если вы когда-либо имели опыт участия в иммерсивном театре, вы понимаете, что там очень многое зависит от того, насколько люди, конструирующие театральное пространство, готовы преодолевать менторское желание вещать со сцены, вовлекать вас в пространственные практики, изменять ваш опыт пребывания в театре и вообще менять представление о театральном пространстве, погружая вас в более широкие контексты. Сейчас иммерсивный театр пользуется большой популярностью, в том числе и потому, что зрители, которые приходят туда, ощущают, что они должны испытывать пиетет не от того, что они пришли в какое-то древнее, веками намоленное пространство, где музы снизошли на авторов и мы видим одухотворенных актеров, а в пространство, где происходит какое-то живое действие, требующее реакции, ответа и собственной индивидуальной ответственности, где многое зависит от того, что ты будешь производить как смыслы.

Культура партиципации ― это некоторый модус или принцип, исходя из которого современному человеку надо вовлекаться или современного человека желают видеть в качестве вовлеченного в производство любого количества и качества смыслов. Современный человек ― это не тот, кто пассивно воспринимает. Современный человек ― это тот, кто сам выставляет условия, может что-то требовать, но при этом он должен производить что-то взамен. В этом ключе, когда говорим о культурных практиках партиципации, мы имеем в виду любую форму активностей, которые порождает ответственный, способный к самостоятельным суждениям и выражению собственного мнения субъект, готовый нести ответственность за все те эффекты и последствия, которые появятся после того, как он вовлечется и начнет действовать в культурных и социальных средах.