В сентябре были объявлены финалисты премии «Просветитель» сезона 2014, среди них историк Сергей Яров, написавший книгу о повседневной жизни блокадного Ленинграда. Мы поговорили с автором о его книге и работе над документами.

— Почему возникла идея книги о повседневной жизни блокадного Ленинграда? Как вы пришли к этой книге?

— В 2011 году увидела свет моя первая книга о военном Ленинграде, называлась она «Блокадная этика». Там приведено много свидетельств того, как люди помогали друг другу, делились последним куском хлеба, спасали обездоленных, детей. Но всю глубину подвига этих людей нельзя было оценить, не зная, в каких условиях они жили. Я намеревался в будущем написать книгу об этом, но не предполагал, что это случится столь быстро — издательство «Молодая гвардия» предложило опубликовать ее в очень престижной серии «Повседневная жизнь».

— На каких документах основана книга?

Рекомендуем по этой теме:
11184
Споры о русской истории
— Основные источники — это письма, дневники и воспоминания блокадников. Они сильно отличаются от того историографического канона, который сформировался в 1950–1970-е годы, но в этом и их сила: они показывают нам блокаду такой, какой ее видели сами свидетели этой трагедии. Привлечены и официальные материалы: справки, отчеты, докладные записки.

— Чем они отличаются от этого канона? И расскажите, пожалуйста, подробнее о каноне, как он складывался.

— Собственно, официальные документы и формировали этот канон, хотя ценность многих из них нельзя не признать. Что отмечалось в этих документах? В первую очередь образцовость выполнения заданий, быстрота и четкость работы. К сожалению, именно с их помощью формировался блокадный канон: были определенные трудности, но они быстро преодолевались; эффективность работы советских и партийных органов была высокой; жертвы были, но были предприняты значительные усилия для того, чтобы уменьшить их число. Складывался этот канон постепенно, и он был вызван не только давлением «верхов», для которых по ряду причин был важен именно такой облик блокады, но и представлением «низов» о том, как следует оценивать поступки тех людей, которые пережили трагедию.

— Можете привести примеры, что нового эти документы рассказывают о повседневности блокадного Ленинграда?

— Они уточняют наши представления о снабжении и распределении продовольственных и промышленных товаров в городе, о социальной стратификации, возникшей в эпоху катастрофы, об уровне снабжения руководителей города, о настроениях людей, о слухах, о компетентности тех, кто вершил судьбы жителей города. Повторяю, это не те официальные документы, которые известны историкам давно и были опубликованы еще в 1950–1970-е годы, создав основу для историографического канона. Это те документы, наличие которых скрывалось, к которым не имели доступа историки, которые объявляются нетипичными и не отражающими общую картину осады города.

— Как проходил отбор документов?

— Изучались основные пласты, массивы документов, сохранившихся в архивах и опубликованных в 1940–2010-е годы. Отбирались те из них, в которых блокадная эпопея отражена с наибольшей драматичностью. Разумеется, имело значимость и то, подтверждаются ли эти документы другими источниками, приводились и те из них, которые по-иному описывали историю осады города.

— На чем сделан основной акцент в книге?

— На бедствиях людей. Не надо превращать блокаду в оптимистическую трагедию — она не была такой. Это ад, через который пришлось пройти человеку не после смерти, а при жизни. Не надо ложного пафоса — это абсолютная трагедия.

— Правильно ли сказать, что вы выбирали самые трагические моменты и в этом была ваша задача?

— Вся блокада — это, собственно, и есть трагические моменты, других нет. Все прочее — попытки ретушировать великую трагедию, хотя надо сказать, что при этом не всегда преследовались отчетливые политические цели.

— Что было самое сложное в написании книги?

— М. Зощенко как-то сказал, что профессия писателя опаснее, чем производство свинцовых белил. Изучение не одного, не двух, а сотен блокадных документов может вызвать травматический эффект. Привыкнуть к ним нельзя. Новый документ — это новая мука.

— Кажется, что до сих пор тема блокадного Ленинграда является почти табуированной, вокруг нее есть много легенд, мифов, «страшилок». Как, на ваш взгляд, можно сейчас рассказывать о ней, как правильно подобрать тон для такого рассказа?

— Многие табу сейчас сняты, но я бы хотел избежать слова «страшилки». Блокадная повседневность была такой, что ее едва ли могла отобразить и сотня так называемых «фильмов ужасов». Легенды и мифы можно обнаружить в любом повествовании о значимых для общества событиях. Это необязательно злонамеренная фальсификация, это может быть и выражение признательности людям, испытавшим неимоверные страдания. Несколько лет назад в одной из газет я обнаружил такое «разоблачение». Оказывается, несчастная Таня Савичева, ставшая сиротой в блокадном Ленинграде, неправильно написала в дневнике: «умерли все» — у нее имелся какой-то дальний родственник, живший за блокадным кольцом. Поменьше бы таких «разоблачителей», лучше бы занялись другим делом.

— Как вам кажется, что еще предстоит сделать историкам в раскрытии темы блокадного Ленинграда, какие лакуны заполнить?

— Есть темы малоизученные: отношения Смольного и Кремля во время блокады, организация снабжения в городе, в том числе и привилегированных слоев, преступность, психологические последствия голода и бомбежек, отношение к дистрофикам. Разумеется, изучение каждой из тем обуславливает и появление новых «белых пятен» в истории осажденного города, но это неизбежно.

— Как вам кажется, нужно работать с исторической памятью в области воспоминаний о блокадном Ленинграде, могут ли историки (должны ли?) и как могут внести свой вклад в работу с коллективной памятью?

— Едва ли я смогу кратко ответить на этот вопрос. Любой источник требует критики — не «разоблачений» с последующей, как говорили в прошлом веке, «сенсационной подачей материала», а именно вдумчивой оценки его противоречий, выявления его авторства, происхождения, исторических условий, в которых он создавался. Это сложная работа, подчас она доступна только профессиональным историкам. Говорю об этом без снобизма, таковы реалии. Коллективная память о блокаде формировалась под влиянием многих факторов — это и официальная версия трагедии, упрочение ее в советское время и прессой, и фильмами в твердо установленных цензурных рамках. Существовала и альтернативная, я бы сказал, народная память о ленинградской катастрофе — ни один блокадник не начинал ведь описание своих горестей рассказом о театре музыкальной трагедии. Все это смешивалось, и границы между тем, что видели, и тем, о чем знали с чужих слов, порой кажутся неуловимыми.