Совместно с «Издательством Ивана Лимбаха» мы публикуем отрывок из книги «Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях» социолога, руководителя отдела социально-политических исследований Аналитического центра Юрия Левады Бориса Дубина и социолога, директора Аналитического центра Юрия Левады Льва Гудкова.

Ничего похожего на нашу интеллигенцию на Западе нет, если не считать маргиналов левого толка, но они как раз

и не делают погоды. Можно гордиться своей исключительностью, можно — нет, но организация интеллектуальной жизни в индустриальных странах с демократической представительной системой иная. «Академик» (человек с высшим образованием), а тем более — «интеллектуал», т. е. человек, живущий за счет своего интеллектуального капитала (компетентности в какой-то области или способности к производству нового), оценивает себя (и воспринимается другими) в первую очередь по своей функциональности. В самом общем виде можно указать на три основные функции интеллектуалов в современном обществе: систематическая инновация; критика и отбор наиболее важного и ценного; хранение и ретрансляция всего того, что составляет интеллектуальный ресурс общества. Все вместе образует единую динамическую систему воспроизводства культуры, передачи идей, образцов поведения, оценок, стандартов вкуса и прочего от группы более специализированной — к менее, но численно большей или статусно ниже стоящей, равно как и от поколения к поколению.

Инновация — это выработка, синтезирование новых идей, создание новых моделей действия, ценностей, политических программ, имеющих чисто индивидуальный и неповторимый характер. Инновационное действие (в отличие от адаптации, приспособления сложившихся моделей поведения или решений к новым ситуациям) всегда является результатом сугубо индивидуального решения собственной, глубоко личной, экзистенциальной задачи или проблемы: будь то моральные дилеммы, теоретические противоречия или необходимость выразить переживание предельного опыта жизни и смерти. Не так важно, что это за предметная область — наука, литература, философия, или бизнес, или политика, важно, что решается всегда именно собственная проблема, мобилизуются все ресурсы и культурные возможности, а не просто по-новому истолковывается традиция или канон, политическая цель или технологическое решение. За инновацией потому и закрепляется собственное имя человека, ее автора, что она не имеет аналогов. От группы инноваторов зависит систематическое расширение умственных горизонтов общества, внесение новых смыслов в понимание реальности, появление новых точек зрения на происходящее. Их существование — это мысленный или экзистенциальный эксперимент — над собой, над другими, над вероучениями и доктринами, идеологическими постулатами или общепринятыми табу. Отличительная особенность их культурного пространства — «отмена» безусловных запретов или аксиом, что придает их умственным конструкциям специфический привкус парадоксальности, ирреальности или условности, игры. Акт инновации поэтому предполагает пародирование, отказ, «взятие в скобки» традиций, общепринятых представлений или мнений.

Создание новых образцов — не самая престижная или высоко оплачиваемая деятельность. Расточительность этого культурного механизма очень велика — далеко не всякая идея, мысль или экспрессивная, эстетическая форма немедленно признается обществом. Однако развитость общества (как цивилизационного типа) можно оценивать по его способности к рецепции — готовности усваивать, принимать «новое». Продуктивность элиты оказывается в этом плане важным, но недостаточным признаком, поскольку в неразвитых обществах (каким является советское или теперь российское) всегда сохраняется высокий уровень «лишних людей», «избыточность» одаренных или даже иногда — гениальных маргиналов, ученых, художников, мыслителей, остающихся непризнанными, неуслышанными, непрочитанными. Поэтому более эффективным критерием оценки развитости общества оказывается показатель слоя потенциальных партнеров, потребителей элитарной инновации, который окружает и поддерживает элиту, признает ее авторитет, и которому она адресует результаты своей работы. Насколько общество умно, богато и компетентно, определяется тем, в какой мере оно в состоянии содержать маргиналов, без непосредственной надежды на быструю практическую утилизацию их идей и продукции.

Поэтому для того, чтобы инновационная деятельность могла быть реализована, появляются весьма своеобразные формы признания, вознаграждения, не имеющие меркантильного и материального характера. Отчасти — это честь и слава, отчасти — авторитет у подражателей и учеников. Но главное — внутригрупповые или внутридисциплинарные оценки инноваций, «гамбургский счет», т. е. распределение авторитета, признание среди самых сильных в своем роде, что компенсирует недостаток всего прочего. Именно подобные механизмы были подавлены в первую очередь в 1930-е годы у нас в стране. Тоталитарная бюрократия в общем-то не ставила никогда своей целью физическое уничтожение творческого потенциала, она стремилась к контролю над ним, а для этого достаточно парализовать внутреннюю шкалу ценностей и оценок, изменить систему вознаграждений. Что и проделывали аппарат Союза писателей или Академия наук.

Для того, чтобы результаты смысловой инновации были переданы для «общественного пользования», они должны быть оценены и санкционированы другой группой, функции которой — критика, т. е. анализ и отбор наиболее важного и достойного в потоке нового. Эти эксперты или интерпретаторы озабочены не собственно проблемами порождения новых смыслов, их задача — оценить степень нового, исходя из уже существующих взглядов и представлений, то есть согласовать его с имеющимися направлениями или партиями, концептуальными системами, научными парадигмами или школами.

Сам акт критической рефлексии содержит не только оценку (позитивную или негативную), но и ритуальное, неявное воспроизведение того основного ядра убеждений, ценностей или принципов, которые служат основой коллективного или группового согласия в литературе или науке. Без этого согласия общество превратилось бы в простую сумму механически связанных людей и учреждений. Чем свободнее и чем более открыто общество, тем важнее в нем роль публичной экспертизы любого выступления — от политики до медицины. Разумеется, сама по себе свобода слова еще не свидетельствует о том, какие ресурсы у этого общества, каков умственный горизонт обсуждения, насколько технически богат арсенал аналитических средств, каким диапазоном традиций располагает критик. Самоценность критики, как показывает наш опыт, ведет к ее вырождению в склоку или мелкую говорильню.

Поэтому позитивную границу критике устанавливают хранители и кодификаторы интеллектуальных ресурсов, держатели нормы, исторической памяти — они-то и образуют третью функциональную группу. В этом смысле совсем не случайно то обстоятельство, что крупнейшее книжное и информационное собрание в мире — Библиотека Конгресса США (а при ней один из самых мощных исследовательских и консультативных центров) с годовым бюджетом свыше 700 млн долларов (для сравнения: у второго по величине книжного собрания — Государственной библиотеки СССР имени Ленина, подчинявшегося министерству культуры СССР, годовой бюджет около 13 млн рублей) обслуживает самый известный дискуссионный клуб — законодательное собрание, американскую политическую элиту. Поэтому в первом случае библиотеку возглавляет известный историк, а в другом возглавлял технический чиновник без определенной квалификации.

Без эффективной системы ретрансляции и кодификации знаний невозможны ни устойчивость общества, ни его адаптация к изменяющимся условиям. Очень часто сам способ хранения культурного наследия ведет к склеротизации всего социального целого. Так, принятая в СССР библиотечно-блиографическая система (ББК), построенная на марксистско-ленинской классификации наук и областей знания (за что ее создатели получили в свое время Ленинскую премию), отрезала наши крупнейшие библиотеки от мировых банков и центров информации, точно так же, как широкая железнодорожная колея, установленная при Николае I в целях обороны, отрезала Россию от Европы. Иначе говоря, динамика общества зависит не только от мощности инновационного потенциала, но и от господствующих идей, которые могут стимулировать или подавлять его разработку, и от способности общества усваивать новое, то есть от того, какие стандарты ценностей, какие привычки, вкусы и убеждения интеллектуальной верхушки обеспечивают необходимый момент устойчивости, стабильности и консерватизма.

Тех, кто демонстрирует наивысшие достижения в этих трех функциональных видах интеллектуальной деятельности, в западной социологии характеризуют общим словом «элита». Его значение очень сильно отличается от нашего словоупотребления («властная верхушка»), хотя в языке существуют следы и иных значений, но ушедших в другие языковые пласты (например, в сельскохозяйственной лексике — «элитные сорта» и т. п.). Доминирующее в нашей культуре отношение к власти как к чему-то сверхценному, заставляет искать и подозревать в любой функциональной деятельности скрытые претензии на авторитет, а стало быть, и на господство. Прояснить это различие необходимо хотя бы потому, что понятие «элита» не предполагает принуждение и насилие со стороны власти, а только взаимодополнение, взаимосвязь в системе разделения труда и социальной дифференциации, то есть лишь признание индивидуального достижения в качестве образцового или обязательного для тех, кто ориентируется на данную систему ценностей или следует ей в своем поведении.

Рекомендуем по этой теме:
8468
Элита как понятие

Каждая из этих сфер интеллектуальной деятельности устроена по-разному. Символический мир инновационной группы принципиально открыт и антидогматичен, антиавторитарен, здесь действует, по выражению нашего философа Татьяны Любимовой, лишь одна заповедь — «не убий». Он подчеркнуто субъективен, рефлексивен и условен (примером может быть музилевский человек без свойств, то есть субъективность без жестких социальных определений, или же проза Ф. Искандера, своеобразие которой обусловлено авторской рефлексией над теми комментариями к происходящему, которые принадлежат героям — так сказать, рефлексия третьего порядка). Работа учителя, инженера, программиста или редактора в общем-то безымянна, хотя доля их участия в конечном продукте может быть весьма значительной.

Напротив, критик не может не быть авторитарным, поскольку его деятельность по самой сути своей апеллирует к авторитетам, образцам, именам, суждениям, вкусам, признаваемым в данном профессиональном или корпоративном сообществе. Только для критики существует пантеон классиков, без соотнесения с которыми или без оглядки на которых невозможно отделить «высокое искусство» от массовухи, серьезную работу — от эпигонской и тривиальной, оригинальное — от рутинного повторения задов и общих мест. В то же время для хранителей и трансляторов культуры (в смысле наследия, памяти, информационного ресурса) тривиальный писатель не менее важен и интересен, чем гений; повседневность столь же значима, как и жизнь героев или политических деятелей; апокриф так же проясняет становление канона, как тупиковая ветвь научного поиска — складывание новой парадигмы рациональности.

Однако элита неизбежно выродилась бы и деградировала до замкнутой, нарциссической «игры в бисер», если бы она сложным образом не была связана с тем, что происходит в других группах и слоях общества. Поскольку формирование, «комплектование» элиты совершается только через признание индивидуального достижения, по результату, а не по статусу или роли, происхождению, то усилия элиты фокусируются практически на наиболее проблематизированных сферах культуры и социальной жизни. Делая «темой» своей профессиональной деятельности внутренние, драматические моменты собственной

жизни, элита (как и интеллектуалы в целом) рационализирует различные сферы человеческого существования, вносит в поток происходящего смысл и логическую упорядоченность, «расколдовывает», как говорит Макс Вебер, действительность, проясняя ее мифологические или рутинные стороны. Иначе говоря, явные или скрытые напряжения, страхи, надежды, возникающие у отдельных людей или целых групп, могут закрепляться, оформляться и подвергаться осмыслению, только будучи интерпретируемыми и прорабатываемыми в русле определенных традиций или направлений, в принятой системе координат и категорий. В противном случае для общества они остаются непредсказуемыми взрывами массовых эмоций, страстей, неконтролируемых агрессий, наблюдать которые мы имели возможность в Сумгаите, Оше, Чечне…

Тем самым, интеллектуал — не просто высокообразованный человек, но специфически образованный, культивирующий в себе особую чувствительность к внутренним — моральным, логическим, доктринальным — коллизиям и ценностным противоречиям. Его отличает болезненная, даже невротическая неспособность принять «готовые ответы», общепринятые точки зрения или интерпретации, если они не устраняют антиномичности додуманного до логического предела вопроса (Ф. Ницше называл это «интеллектуальной честностью»). Оказываясь в трудноразрешимой ситуации, когда выбор, кажется, невозможен — во всяком случае, исходя из традиционных представлений, — интеллектуал не впадает в догматический шок, прострацию (политическую, моральную, религиозную или какой-то иной природы), за которой может последовать лишь истерическая агрессия или умственная редукция к упрощенным схемам и концепциям, так свойственные популистской интеллигенции. Ведь интеллектуала делает интеллектуалом именно опыт парадоксальности мышления, развиваемый особой университетской дрессурой и обучением. Он включает не просто технику саморефлексии, методической критики и самоанализа, но и историю форм иронического существования, навыки систематической релятивизации любых категорических суждений — непременное условие антидогматической профилактики. Благодаря этому интеллектуал, оказываясь в антиномической ситуации, в состоянии подвергнуть рефлексии свой интеллектуальный ресурс и пересмотреть исходные ценностные основания. (Разумеется, такого рода технику рационального самоконтроля можно найти и в других цивилизациях и культурных регионах, традициях, например, в дзен-буддизме с его приемами коанов, в христианской аскезе и др., но нигде эта техника не становится целью рационализации условий существования и мышления.) Естественно, что способности к проблематизации своей персональной, социальной или научной жизни, равно как и средств ее познания или эстетического выражения, являются не просто личным даром, а представляют собой предмет длительной исторической культивации, социального отбора, обеспеченного системой определенных социальных институтов. В первую очередь здесь следует выделить те сферы, которые аккумулируют технику воспитания и рафинирования критических и аналитических способностей. Сегодня, если ограничиться областью культуры, или как говорят немцы, «наук о духе», к ним можно отнести не только традиции высокого или авангардного искусства, моральную эссеистику, например, работы С. Кьеркегора, Э. Канетти или А. Камю, но и гораздо более систематизированные области рефлексивного знания (к коим наша публика абсолютно индифферентна) — философию ценностей, теологическую пропедевтику, психоанализ, сравнительную культурологию или социологию знания и т. п.

Западный интеллектуал как человеческий тип — явление столь же уникальное, как и индийский отшельник, ренессансный гуманист, средневековый мистик или китайский чиновник-литератор. Принципиальное отличие его от всех иных типов носителей интеллектуального начала (включая и российского интеллигента) состоит в том, что он являет собой носителя релятивистского духа европейской культуры — «модерности». Если сравнивать ее с тем, что дают нам этнография или искусствоведение, трактующие культуру либо как совокупность традиционных установлений и обычаев, либо как наследие, собрание образцовых, эталонных авторов и произведений, то идея европейской культуры представляется поразительно необычной. Конститутивным элементом, соединяющим воедино разнородные системы знания, моральные альтернативы, веру и сомнение, разные образы реальности, характерные для современного мира, является сам индивид. Целостность миру, таким образом, придает не святость издавна бывшего, не объективность традиции, какого-то учения, идеология, религиозная догматика и проч., но автономный, то есть не зависящий от каких-либо внешних авторитетов индивид, который обречен полагаться лишь на собственное, субъективное понимание происходящего или прошлого. Европейское, «взрослое» отношение к реальности означает способность человека вносить ясность в поток событий (настоящего или истории), наделять действительность смыслом и значением, субъективно упорядочивать и понимать самое по себе иррациональную и бесконечно многообразную реальность (включая и чужую душевную жизнь). Для воспитанного так интеллектуала не может быть вопроса, который время от времени терзал наших литературных героев: «В чем смысл нашей жизни?» Скорее он мог бы звучать таким образом: «Если факт смерти непреложен, то какой смысл я могу внести в свою жизнь?» Иначе говоря, жизнь интеллектуального героя выстраивается как проект его биографии, а не как серия случайных испытаний, провиденциальный смысл которых надлежит еще разгадать. Такой вариант развития самосознания приводит к тому, что более ранняя фаза интеллектуальной эмансипации — «этика убеждений» (то есть преданности тому или иному вероучению, идеологии, философской или эстетической системе, научным положениям) уступает место «этике ответственности» — сознанию личной ответственности за последствия своих идей, слов, действий, так как другой опоры для ориентации в мире у интеллектуала ни среди звезд, ни среди людей нет.

Рекомендуем по этой теме:
76790
Введение в исследования культуры

Именно это качество культуры — «кристаллизация субъективности», — зафиксированное в понятии «модерность» (представляющее точку настоящего как момент самосознания), и придает современной цивилизации динамику и беспокойство, разрушающее любую систему догматов и идеологических констант. «Модерность», будучи последовательно отрефлексированным и проработанным позитивным знанием и потребностью для людей определенного склада, порождает целые структуры внутренней защиты против потенциальной угрозы окостенения и авторитарной склеротизации общественной мысли, общественного мнения.

Само это качество возникло как исторический синтез трех великих комплексов идей, определивших своеобразие европейской цивилизации — античного рацио, т. е. секулярной философской аналитики, идущей от Сократа и Платона и в конце концов положившей начало науке нового времени; опыта христианской теодицеи, без которой немыслима не только внутренняя колонизация душевного мира современного человека, обреченного жить в этически разорванной и противоречивой реальности, но и рефлексивное современное искусство; и, наконец, гражданского права, родившегося в драматической борьбе универсализма космополитической империи (Римской, Священной Римской и позднейших вариантов) и национального государства как политического союза, истоки которого лежат в городской самоуправляющейся общине свободных граждан, с одной стороны, и идеологии национальной культуры — с другой. Ценой крови и войн, мучительных напряжений, бесконечных дискуссий и обсуждений в Европе удалось сохранить все эти идейные составляющие, не уничтожив, не подавив ни одну из них в пользу другой или других.

Такой результат стал возможен лишь благодаря созданию системы барьеров против экспансии одной сферы социальной жизни в другие. В политике — это разделение законодательной, исполнительной и судебной властей и представительская демократия; в искусстве и литературе — понимание самодостаточности и автономности области эстетического; в праве — неотчуждаемость прав личности, ее собственности; в науке — институционализация методологической критики и т. п.

Новое массовое общество, разрушившее сословные перегородки и установившее внутреннее пространство свободы, складывалось, вместе с тем, в результате укрепления и умножения разнообразных коммуникативных структур — рынка, средств массовой информации, свободного доступа к образованию, информации и т. п., без которых невозможна циркуляция идей и ценностных представлений (тем самым, символически интегрировав раздельность самостоятельных сфер социальной жизни).

Рекомендуем по этой теме:
10777
Функции массовой культуры

Таким образом, вечная «война богов» (сознание непримиримости различных ценностей и убеждений — спасение души и страстное желание прожить всю мыслимую полноту земного мира, пафос власти и трезвое сознание человеческой ограниченности, абсурдность веры и границы рациональности) стимулировала в Европе выработку норм и навыков терпимости в самых разных сферах, закрепив их в системе независимых друг от друга социальных институтов. Взаимосвязь их, органически объединяющая различные группы людей, породила своеобразное понимание общества не как державы, государства или деспотии, а как союза граждан. Столь взыскуемые нами сегодня богатство и материальное благополучие, технологический прогресс, социальная защищенность и многое прочее стали лишь сопутствующими феноменами для основного события нового времени: формирования особого антропологического типа — современного европейского человека, интеллектуала. Не случайно Генрих Риккерт назвал И. Канта (раньше всех описавшего эти процессы и продумавшего их следствия) «первым философом современной культуры». Однако сам принцип связи логически и по смыслу разнородных вещей и представлений — лишь формальное условие единства европейской культуры. Содержательным же элементом, в своем роде гармонизирующим эти начала, стала идея образования, чисто христианская по своим истокам (формирование «по образу и подобию»*), воспитания, культивирования и совершенствования природы человека, его способностей и возможностей. В секулярной форме она оказалась основой педагогики. Но в более общей форме идея совершенствования превратилась в потенцию идеала, то есть пустую, допускающую почти любое смысловое наполнение регулятивную идею, сам принцип согласования, внутренний идеальный ориентир интеллектуала. При всей своей бессодержательности этот неупразднимый гуманистический остаток в понятии культуры играет роль последнего предупреждения, красной черты, за которой начинаются чертовщина и сделки с дьяволом. Другими словами, есть внутренние, моральные ограничения на соединение

различных смысловых тем — они не могут быть самоубийственными (не для отдельного человека, это как раз возможно, но для человеческого рода в целом). Однако это же означает, что культура далеко не самое важное в жизни. Есть вещи и идеи для нас более значимые, выбор которых очень часто подавляет или уничтожает потенции культурного развития. Но об этом ниже.

Таким образом, европейский интеллектуал, постоянно экспериментируя со смыслами, идеями, табу или нормами существования, мифами и общепринятыми мнениями, неизбежно рационализирует различные обстоятельства своего существования. Области рационализации захватывают практически все: родительский авторитет, кулинарию, бытовую технику, секс — короче, все аспекты жизни, от наиболее рафинированных познавательных форм до повседневности, от религии до политических программ, затрагивающих жизнь миллионов людей. Можно упомянуть психоанализ или, например «новую философию», существенно повлиявшие через студенческие волнения 1960-х годов на моральный и умственный климат западного общества. Можно вспомнить и стиль «модерн», изменивший городскую среду обитания, или же сравнительную культурологию, оказавшую сильнейшее разрушительное воздействие на комплекс европейского превосходства или европоцентризма.

Было бы нелепым полагать, что «европейская культура» — явление общераспространенное, что ее носителем становится каждый житель Европы. Напротив, распределение этой культуры в обществе, как и любого символического ресурса, происходит крайне неравномерно, иерархически. Однако признание ее ценности, значимости ее благ и возможностей, ее продуктов таково, что создает мощное силовое поле, в которое втягиваются и низкостатусные слои и группы общества. Культура усиливает не только социальные способности, но и экзистенциальные качества жизни, что в принципе меняет ее смысл и роль. Усилия элиты (направленные на рационализацию повседневного существования), для которой культура становится языком выражения желаний и страхов, то есть любых ценностных отношений, разносят культурные стандарты по всему общественному целому — разумеется, уже в совершенно другом виде: готовых значений, авторитетных мнений, поведения знаменитых людей, которым начинают подражать, китча, беллетристики, политических клише, массовой культуры и проч. Поэтому в отличие от наших министерских чиновников в странах Запада редко кто ставит государственной целью или задачей проведение принудительно-обязательной культурно-воспитательной политики.

Аккумуляторами интеллектуальных ресурсов становятся в первую очередь университеты, соединяющие исследовательскую деятельность и обучение. При реальной свободе студента выбирать соответствующие области знания (а не прохождении, как у нас, обязательного курса) происходит оптимальное включение будущего интеллектуала в проблемный мир профессора, дается наглядный пример личного (а не книжного, не обобщенного) решения интеллектуальных задач. Студент, переходя с кафедры на кафедру или меняя факультет, следует только логике своего интереса, выбранной им проблематики, которую никто извне ему задать не в праве. А это значит, что в одном случае из университета (как у нас) выходит чиновник-универсал с фиксированной суммой сведений, в другом — человек, наученный в первую очередь решать собственные проблемы, теоретические или практические. Тем самым структура обучения, подчиняющаяся таким же принципам организации, как и сама интеллектуальная деятельность, стимулирует складывание слоя квалифицированных и эффективно действующих людей, заинтересованных и способных в усвоении того, что производит элита.

Организация интеллектуальной жизни в каждом случае, следовательно, воспроизводит или отражает организацию общества в целом.