Идея о том, что под кожей у каждого из нас живет несколько душ или несколько мыслящих существ, очень древняя. Она была знакома людям уже в Древнем Египте. Аристотель с помощью существования разных душ пытался объяснить различия между человеком и растением. Но, видимо, только в романтическую эпоху этот образ стал использоваться для того чтобы объяснить видимую иррациональность и внутренние конфликты в человеческом сознании и поведении.

Самая известная модель такого рода, разумеется, психоанализ. У Фрейда на самом деле есть две модели множественных Я. Одна из них топографическая, вторая динамическая. Топографическая модель подразумевает, что психика каждого человека состоит из сознания, предсознательного и бессознательного. В сознании находится то, что находится перед нашим мысленным взором. В предсознании находится то, что не находится перед мысленным взором, но может попасть туда в любой момент. Например, подумайте о таблице умножения. В момент, когда я начал говорить об этом, таблица умножения не стояла в нашем уме, а вот сейчас я сказал — и каждый легко ее себе представит. Но за пределами предсознания находится бессознательное, а в него-то проникнуть взором не так просто, потому что есть еще некоторые внутренние силы, которые мешают человеку понять, что в этом бессознательном находится. Есть сопротивление, есть механизмы вытеснения.

Вторая фрейдовская триада, снова включает в себя бессознательное, но дальше идут Я и Сверх-Я. Эта триада не вполне совпадает с первой. Бессознательное всегда является бессознательным, но значительная часть человеческого Я и значительная, возможно, бо́льшая часть человеческого Сверх-Я также бессознательна. Сверх-Я содержит моральные нормы или моральные императивы и образуется в результате интериоризации родительской фигуры. Бессознательное состоит из влечений. А Я постепенно развивается из попыток примирить их конфликты и одновременно адаптировать весь организм к внешней реальности. Откуда следует, что и в сознании, и в предсознательном представлена только небольшая часть Сверх-Я и далеко не все человеческое Я? Когда Фрейд описывает их отношения, он ссылается на русскую цензуру. Русская цензура, рассказывает он, цензурирует письма с фронта и вычеркивает из них то, что цензоры не хотели бы, чтобы узнали дома о происходящем на фронте. (Фрейд был примерным австро-венгерским патриотом: хотя из «Похождений бравого солдата Швейка» мы знаем, что австро-венгерская цензура действовала точно так же, но он почему-то списывал все на русских.) Так вот, то же самое происходит с человеческой психикой: некая бессознательная часть Я вычеркивает часть опыта или часть переживаний, которые не должны достигнуть сознания. Поскольку Сверх-Я видит только то, что попало в фокус сознания, то, если Сверх-Я не видит каких-то вытесненных содержаний, которые не попадают в сознание, оно и не наказывает индивида.

Но сознательная часть Я не подозревает, что что-то вычеркнуто. Разные части Я при этом не догадываются о существовании друг друга. Эта ситуация похожа на фронт, на котором цензура вычеркивает не только какие-то фрагменты частных писем, но и фрагменты военных донесений. В результате центральный штаб получает отцензурированную версию реальности и не догадывается о том, что отдает приказы несуществующим частям. Та часть Я, которая сознательная, не подозревает не только о бессознательном, но и о работе бессознательной части Я, а доходящие в результате потоки информации самым радикальным образом искажены. При этом, однако, бессознательное пытается достучаться до сознательного Я и передает тому зашифрованные сигналы, которые, как оно надеется, будут расшифрованы и поняты. А иногда весьма и весьма громко стучится в человеческую психику.

Весь психоанализ построен вокруг этого образа, но в других социальных науках идея множественного Я нашла значительные и иногда отличающиеся применения, которые брали у Фрейда основную идею: чтобы понять человеческое поведение, нужно отказаться от идеи «один организм — один субъект», а вместо этого представлять себе, что под нашей кожей сосуществует несколько разных субъектов.

Следующая остановка здесь может быть в дисциплине, которая находится так далеко, как можно себе представить, от психоанализа — в современной экономике. В ней один из величайших авторитетов в теории игр Томас Шеллинг утверждает, что, чтобы понять многие вещи в человеческом поведении, нужно ввести субдисциплину, которую называть эгономикой, и центральный объект изучения в эгономике — это взаимодействие между сильным и слабым «Я».

Экономика с ее образом цельного и рационального субъекта с очень большим трудом может объяснить, как этот субъект может о чем-то сожалеть. Если субъект всегда принимает рациональные решения в соответствии с некоторыми нормами инструментальной рациональности, как можно объяснить, что каждый из нас сожалеет о таком количестве эпизодов в прошлом? Хорошо, у нас было недостаточно информации, но мы приняли лучшее возможное решение в тот момент, а потом поняли, что оно неправильное. Как мы можем себя за что-то укорять? Как мы можем делать вещи, о которых все время сожалеем? Как мы можем пытаться бросить курить и не бросить курить? Как рациональный субъект может не бросить курить, если ему этого хочется?

И разные экономисты сталкиваются с тем, что социологи или философы говорят им: «А давайте мы на этом основании откажемся от всей экономической теории». «Нет, — говорит Шеллинг, — совсем не обязательно отказываться от всей, достаточно отказаться от порочного отождествления принимающего решения субъекта с организмом». Представьте себе, что одним организмом пользуется несколько Я, которые различаются, прежде всего, одним параметром — тем, насколько далек их мысленный горизонт, как соотносятся в их уме сейчас и будущее. Всем нам приходится уравновешивать свои нынешние потребности и нынешние желания с тем, что мы предполагаем, каковы будут наши будущие желания или будущие потребности. Я очень хочу закурить и очень не хочу умереть от рака в перспективе — мне нужно каким-то образом уравнять одно желание сейчас с другим нежеланием в будущем.

Рекомендуем по этой теме:
14471
Понятие поведенческой экономики

Шеллинг говорит, что возникающие здесь сложности и кажущуюся иррациональность человеческого поведения можно описать, говоря, что у нас есть два Я, одно из которых ограничено своими нынешними желаниями и в этом смысле похоже на фрейдовское бессознательное, в котором есть желание и нет принципа реальности, никакого представления о последствиях событий; а есть другое, более рациональное, более похожее на фрейдовское Я, у которого больше временной горизонт и которое способно заставить нас отложить какое-то удовольствие или вообще от него отказаться, предполагая, что последствия этого удовольствия очень нежелательны. Эти два состояния находятся в динамическом равновесии, причем баланс сил между ними изменяется вместе с изменением состояний нашего организма.

Например, когда мы только что покурили, сильное Я, дальновидное Я, безусловно, господствует. Очень легко, когда только что чего-нибудь выкурил, сказать себе, что эта сигарета была последней. Но потом абстиненция подступает, слабое Я говорит: «Да еще никто не умер от рака из-за одной-единственной сигаретки. Слушай, сегодня был очень-очень сложный день, страшный стресс, да еще вечер будет такой. Давай еще одну, а потом, с понедельника… как-нибудь…» А поскольку абстиненция усиливает слабое Я, оно отодвигает эту границу еще на немножко, и сильное Я отступает шаг за шагом, как любой человек с дурными привычками или привычками, которые кажутся ему дурными, может рассказать во всевозможных деталях.

Шеллинг наиболее известен благодаря идее commitment — плохо переводимое на русский язык слово, которое рассказывает, как сильное Я в этой ситуации может выиграть: сильное Я может выиграть, повысив потери, в том числе слабого Я, от того, что сигарета будет выкурена. А повысить эти потери можно, заблаговременно создав ситуацию, когда одна выкуренная сигарета тем не менее будет иметь очень дурные последствия. Например, рассказав всем в офисе, что я бросил курить, и что я — человек железной воли: сказал, что последняя, значит, действительно последняя. И дальше одна сигарета уже что-то решает, потому что достаточно один раз быть замеченным после этой декларации с сигаретой, чтобы сила воли раз и навсегда была поставлена под значительное сомнение. Поэтому люди объявляют о том, что они бросили курить. Поэтому армии сжигают за собой мосты. И поэтому, например, Одиссей заставил команду привязать себя к мачте, чтобы насладиться пением сирен. Дальновидное сильное Я способно предсказать поведение слабого Я и поставить заранее это слабое Я в ситуацию, когда оно не сможет вступить на какой-нибудь порочный курс.

Шеллинга очень интересовал вопрос о том, способно ли слабое Я на такие же интеллектуальные подвиги. И он пересказывал некоторое количество анекдотов вроде анекдота о пьяной женщине на вечеринке, которая говорит своему спутнику: «Если в следующий раз я трезвая скажу тебе не брать с собой сигареты, не слушай меня». В данном случае слабое Я, которое на данный момент восторжествовало, пытается каким-то образом настроить спутника в свою пользу и против сильного «Я» и проявляет неожиданную дальновидность.

Философия — с шеллинговской помощью или нет — здесь мне сложно проследить, — но породила похожую линию рассуждений в виде дискуссии и желаниях первого и второго порядка. У Гарри Франкфурта среди прочих есть идея о том, что человеческий субъект, как мы его понимаем, или личность определяется нами через идею воли. У всех живых существ есть какие-то желания, которые движут их поступками. Но только у человеческих существ или у тех, кого мы называем разумным существом, есть желания второго порядка, которые есть некое желание в отношении желания первого порядка. Я хочу каких-то вещей или хочу быть человеком, который хочет каких-то вещей. Например, я чего-то боюсь, но я хотел бы быть человеком, который не боится. Или я чего-то совершенно не хочу, например, чтобы наступил понедельник, тогда мне нужно было снова идти работать, но я хотел бы быть человеком, который хочет работать, и я осуждаю себя за отсутствие этого желания. Воля и субъектность в нашем понимании неразрывно связаны с тем, чтобы испытывать желания второго порядка и пытаться руководствоваться ими.

Наконец, еще одно и, возможно, самое изощренное применение топографических моделей мы находим в социологии у социолога по имени Эрвин Гоффман, который неожиданным образом переосмыслил фрейдовскую топографическую модель, для того чтобы заново внести в социальные науки старую идею одного из классиков социологии Эмиля Дюркгейма.

Эмиль Дюркгейм — современник Фрейда, но, в отличие от Фрейда, радикальный социологист. Он говорит нам, что внутри сознания человека нет ничего, чего прежде не было бы в обществе. Он легко на самом деле может препарировать Фрейда, говоря, например: «Фрейд, чтобы объяснить, что такое Я, использует образ русской цензуры. В действительности то, что он находит в психике, — это отражение общества, в котором эта психика существует. Все, что мы находим в психике, — это отражение некоего социального института. У нас не было бы вытеснения, если бы не было цензуры».

Иногда это звучит довольно смело, потому что организованная цензура все-таки возникла позже, чем вытеснение. Но Гоффман находит способ показать, что некоторым парадоксальным образом общество действительно организовано так, что фрейдовская модель в нем действует, но не внутри отдельного человеческого существа, а вне него, в социальной ситуации, в которой это существо участвует. Существует ли оно внутри — спорный вопрос. Психологи со времен Фрейда пытаются поставить эксперимент, который однозначно продемонстрировал бы наличие бессознательного, уже на протяжении десятилетий с довольно неопределенным результатом. Но в отношении общества мы легко находим нечто такое, что полностью соответствует фрейдовской динамической модели.

Рекомендуем по этой теме:
13119
Поведение в публичных местах

Опять же, говорит Гоффман в одной из своих работ, вернемся к тому, как Фрейд рассказывает о коммуникации бессознательного и сознания. Он в «Лекциях по психоанализу» приводит такой пример. Представьте себе, что сейчас, рассказывает Фрейд аудитории, в этом самом лекционном зале появится какой-нибудь хулиган, который всячески будет вмешиваться и мешать вам слушать лекцию. Представьте себе, что ведущий лекции выставит этого хулигана за дверь. Но хулиган не успокоится на этом и начнет всячески стучаться. Некоторое время мы все будем делать вид, что ничего не происходит, но, когда стук станет слишком громким, нам придется каким-то образом с этим хулиганом попробовать помириться. Например, пустить его назад, если уж невозможно вызвать полицию. И это как раз, говорит Фрейд, модель того, как действует психика.

Да, говорит Гоффман, действует ли так индивидуальная психика, мы толком не знаем. Но вот то, что ситуация, когда какого-нибудь хулигана выставили за дверь, а он начинает ломиться внутрь и мы все делаем вид, что ничего не происходит, но в какой-то момент делать вид, что ничего не происходит, становится сложнее и сложнее и тогда уж мы вынуждены каким-то образом его инкорпорировать, — такие эпизоды происходят сплошь и рядом. Посмотрите на то, как устроено человеческое взаимодействие в каких-нибудь повседневных ситуациях. Люди руководствуются нормами этикета, а нормы этикета в основном заставляют нас делать вид, что мы замечаем какие-то вещи, которых в действительности нет: «Как ты замечательно сегодня выглядишь!» Или, наоборот, не замечаем тех вещей, которые есть: «По правде сказать, выглядите вы ужасно, но я, как приличный человек, никогда этого не скажу». Наши нормы этикета вытесняют некоторое количество содержания нашего сознания из коммуникации: я знаю, но стараюсь делать так, чтобы никто не знал, что я знаю; я знаю, что ты знаешь, но постараюсь сделать вид, что я не знаю, что ты это уже знаешь.

Формы вытеснения, которые здесь есть, уравнивают индивидуальное сознание с бессознательным, а то, что потом уже, после Гоффмана, Роберт Ауманн назовет общим знанием (я знаю, я знаю, что ты знаешь, и я знаю, что ты знаешь, что я знаю и так далее и тому подобное), — с тем, что является сознанием, но сознанием не индивида, а ситуации. Коллективным сознанием некоторого коллективного целого.

Наш этикет — это как раз форма вытеснения, которая из публичной ситуации вытесняет содержание наших индивидуальных сознаний. Таким образом, Фрейд оказывается парадоксальным образом примирен Гоффманом с Дюркгеймом. Оба они описывают, как коллективное сознание или общественное сознание охраняется каждым из нас — играбщим роль цензуры — от того, что мы знаем, но не можем допустить, чтобы оно проникло в коллективное сознание.

На этом миграция идей множественных Я, видимо, не заканчивается. Мы успели посмотреть, как она появилась в психологии, а потом в экономике, а потом в философии, а потом или где-то одновременно в социологии. Но нет сомнений, что эта богатая, плодотворная идея, скорее всего, получит еще много воплощений.