Советской власти не было еще двух лет от роду, а у нее уже был свой закон об образовании: в нем утверждалось равенство государственных и частных школ, требовалась организация школы как коммунального предприятия, подчеркивалась важность самоуправления учащихся. Кажется, что разговор идет вовсе не о советской школе, а о школе какого-то другого государства, построенного на демократических началах. Тем не менее именно таким образом руководители советского государства поначалу представляли себе будущие школы. Школа должна была стать примером децентрализованного организма, существующего вне постоянного давления имперского центра.

К середине 1920-х годов ситуация резко изменилась. Невзирая на свободу, предоставленную учителям в плане экспериментирования с учебниками и формами организации учебного процесса, государство начало постепенно забирать власть обратно. Сначала исчезли частные школы. Затем выяснилось, что школы — это вовсе не коммунальное предприятие, а государственные организации, которые должны контролировать местные власти. В самом конце 1920-х годов пошла речь о создании учебников.

Алексей Сергеевич Бубнов, заменивший Анатолия Луначарского на посту наркома просвещения, проводит совещание за совещанием с целью добиться унификации учебников по большинству предметов. Потом в советской школе появились такие идеологические дисциплины, как история. Затем к ним добавилась еще и логика, и выяснилось, что нужно специально управлять мышлением советских школьников.

В результате на рубеже Второй мировой войны и особенно после нее, в последние годы сталинского режима, советская школа стала неуловимо, но очень существенно напоминать дореволюционную гимназию. В ней возродились иерархические отношения между учениками и учителями, строго заданные учебники и раздельное обучение для мальчиков и девочек, введенное как раз в годы войны.

К моменту смерти Сталина советская школа подошла в довольно странном состоянии. С одной стороны, наблюдалось очевидное возрождение ориентации на академические достижения, провозглашение того, что школа — это место, где учатся — только учатся и больше ничего не делают. С другой стороны, существовала необходимость удерживать функцию школы как места идеологического воспитания. Советская власть провозглашала ее еще в 1918 году, когда говорила о том, что советская школа должна быть трудовой: труд считался средством воспитания.

Разрыв между академическими и воспитательными целями преследовал советскую школу на протяжении всего послевоенного периода. Именно он стал одним из мотивов хрущевской реформы образования в 1958 году. Утверждалось, что необходимо ликвидировать различия между умственным и физическим трудом. Продолжение образования на уровне института или университета при этом не должно быть единственно возможной траекторией в глазах учеников и их родителей. Было сделано очень многое, чтобы наконец сломать представление о школе как о подготовительной ступени к институту.

Реформа началась, как всегда, внезапно. В начале 1958 года прошла серия штормовых дискуссий в центральном аппарате партии, состоялась газетная компания, и уже к концу года эта реформа начала реализовываться. Возникла восьмилетняя школа, требование обязательного трудового стажа для поступления в высшие учебные заведения, но, как и многие другие реформы в истории отечественного образования, они не просуществовали и десяти лет. Сразу после смещения Хрущева в 1965 году Совет министров СССР и Центральный комитет партии принимают решение о сворачивании этой реформы.

Реформа 1958 года, как и то, что было провозглашено в самом начале 1920-х, не увенчалась успехом. К тому времени уже сложилась новая советская интеллигенция, для которой казалось вполне естественным, что ее дети должны получить высшее образование. Неудача реформы 1958 года свидетельствует о том, что Советскому Союзу не удалось построить действительно эгалитарную модель образовательной системы — модель, в которой дети рабочих и крестьян имели бы такие же шансы на получение образования, как и представители так называемых советских служащих.

Рекомендуем по этой теме:
22793
Образовательное неравенство

Пожалуй, это и является главным результатом образовательной политики советского времени. Невзирая на постоянно звучащие требования обеспечить представителей всех слоев общества действительно равными возможностями на получение образования, это у государства не получается: оно не в состоянии подорвать блестяще продемонстрированные Бурдье узы социального капитала и не может восполнить дефицит академических знаний, которые требовались ученикам для успеха в советской школе.

В результате к 1980-м годам среднее образование в нашей стране вошло в историю глубокого разочарования в нем и самих школьников (особенно тех, кому не повезло дойти до высшего образования), и родителей, и учителей. Это всеобщее разочарование стало причиной последнего и самого яркого взлета педагогических реформ, который начался или в 1984 году, с официального провозглашения последней советской реформы, или в 1986 году, с появления в «Учительской газете» манифеста «Педагогика сотрудничества». Так или иначе, последние пять-шесть лет существования Советского Союза были временем острых вопросов о том, как сделать образование действительно отвечающим потребностям учеников.

Прозвучавший ответ, предложивший «сотрудничество с детьми, а не конфликт с ними», казался интуитивно убедительным, но, к сожалению, не имел ясной подоплеки в виде технологии обучения. Было неясно и то, кто будет финансировать и обеспечивать это. Сотрудничество как последний идеал советской школы, увы, оказалось так же несостоятельно, как и модель единой трудовой политехнической школы, провозглашенная в 1918 году.

Реформаторы 1980-х годов настойчиво подчеркивали необходимость изменить принципиальным образом основание советской школы. Публичность, гласность, демократизация, уважение к личности — вот лозунги временного научно-исследовательского коллектива «Школа», который под руководством Эдуарда Дмитриевича Днепрова делал программу реформ. Днепров стал первым министром образования в новой России и выступил движущей силой создания закона об образовании, опубликованного в 1992 году.

К сожалению, закон не принес того, чего от него ждали, — во многом по причине невнимания к институциональным механизмам реформы. Выяснилось, что недостаточно провозгласить такие благие пожелания, как демократия в школе или отсутствие идеологического давления, — нужно описать, кто и каким образом будет это делать. Учительский корпус школы и ее институциональные механизмы, в том числе финансовые, являются предметом политической динамики на протяжении последних двадцати пяти лет.

Двухтысячные годы привнесли в этот словарь термин «модернизация» — сегодня мы говорим именно о модернизации образования. Существует большой проект модернизации педагогического образования, то есть подготовки новых учителей. Пока он находится в начальной фазе, и мы еще не можем с уверенностью утверждать, что у нас есть понятное представление о том, каким должен быть учитель и как нужно помогать учителю работать в школе. Хотя такие инициативы, как проект «Учитель для России», например, уже многое сделали для создания пусть небольшого, но очень весомого вклада в формирование новых стандартов учительской профессии.