Сексуальность в советском кино

Сохранить в закладки
28636
9
Сохранить в закладки

Киновед Андрей Щербенок о телемосте Ленинград — Бостон, кодексе Хейса и сравнении любовных сцен в фильмах «Касабланка» и «Верность»

В проекте «Любовь и материальный мир» совместно со Школой перспективных исследований Тюменского государственного университета мы рассказываем о новых рамках этического и устойчивого взаимодействия человека с нечеловеческими материями и явлениями в XXI веке.

Есть известный тезис о том, что в СССР секса нет. Эта крылатая фраза восходит к конкретному эпизоду, а именно к советско-американскому телемосту 1986 года, в котором обсуждали женские проблемы. Эту фразу якобы произнесла Людмила Иванова, участница этого события с советской стороны. Но если мы углубимся в историю, то обнаружим, что не все так просто.

Ведущий телемоста Владимир Познер утверждает, что речь шла о засилье секса на американском телевидении, на что жаловались женщины-американки, а Людмила Иванова сказала, что в СССР на телевидении секса нет. Но слово «телевидение» убрали, и осталась только абсурдная фраза. Сама Людмила Иванова по-другому описывает ситуацию. Она говорит, что американки наседали на советских женщин с требованием перестать заниматься сексом с советскими мужчинами, пока СССР не выведет войска из Афганистана. На что Иванова ответила, что в СССР секса нет, а есть любовь, и, вообще, американские женщины не переставали заниматься сексом со своими мужчинами во время войны во Вьетнаме, поэтому нечего требовать чего-то от советских женщин.

Несмотря на комментарии участников телемоста, фраза осталась неизменной. Она воспринимается, во-первых, как свидетельство чрезвычайного лицемерия. Конечно же, секс есть, но о нем не принято говорить. Во-вторых, это констатация факта: в СССР люди каким-то образом рождались, но секса в культуре не было. И то и другое очень критическое отношение к советской сексуальности. Если мы посмотрим на это с точки зрения Людмилы Ивановой, то увидим другую ситуацию. Дело не в том, что в СССР нет секса, а в том, что в СССР секс всегда связан с любовью. В СССР нет секса, а есть любовь, потому что сексуальные отношения всегда связаны с любовными отношениями, в отличие от Америки, где может быть чистый, голый секс, который Людмила Иванова отвергает.

Что значит связь секса с любовью? Означает ли это, что Людмила Иванова утверждает, будто в СССР любые сексуальные отношения были связаны с долгим романтическим ухаживанием, с обменом святыми клятвами, с ритуалами, с родством душ или другим романтическим протоколом? Я думаю, что нет. Вряд ли она могла всерьез утверждать, что только таким образом в СССР возможны телесные отношения между мужчинами и женщинами. Скорее, Иванова говорила о том, что сексуальные отношения конституируются в советской культуре через символическое окружение, которое усложняют у нас до такой степени, что их можно назвать любовными отношениями. И здесь мы можем сравнить две картины: классический голливудский фильм про любовь и менее классический, но очень хороший советский фильм — и посмотреть, насколько по-разному в них конституируются любовные отношения.

Американский фильм — «Касабланка», он снят во времена действия кодекса Хейса, который запрещал сексуальные сцены в кино. «Касабланка» содержит знаменитую сцену, когда главный герой остается в гостиничном номере наедине с женщиной, которую он любит и которая раньше любила его и вроде бы продолжает любить. Женщина замужем, поэтому с точки зрения Голливуда мы не можем показать никаких сексуальных отношений между этой парой. И поэтому на экране герои разговаривают о чем-то, потом нам показывают маяк, который мигает некоторое время. Непонятно, сколько проходит времени, а потом оба героя стоят на балконе и курят. Курение, сигарета в классическом Голливуде, как правило, являются знаками, отсылающими к любовной сцене, которая только что произошла, но которую нам не показали. И зритель может размышлять о не показанной на экране, но присутствующей в фильме сцене секса.

Славой Жижек пишет о том, что «Касабланка» функционирует на двух планах сразу: с одной стороны, кино удовлетворяет пуританского зрителя, который отвергает возможность адюльтера, а с другой стороны, позволяет ему пофантазировать о том, что на самом деле происходило между героями, когда нам показывали мигающий маяк. Голливудское кино действительно с этим работает, оно постоянно создает фантазии сексуальных сцен, которые только подразумеваются.

Главное отличие советского кино от голливудского состоит не в том, что в нем в процентном отношении показывают меньше обнаженного тела. До 1970 годов, до времени сексуальной революции, в Америке показывали немного меньше, но это не радикальное различие, потому что Голливуд тоже был очень пуританским. Различие состоит в другом. Например, «Верность» Петра Тодоровского — это оттепельный фильм, действие которого происходит во время войны. Главный герой — живущий в эвакуации тринадцатилетний парень, который влюблен в девушку семнадцати лет. Сцена, которую я хочу сравнить с эпизодом в «Касабланке», происходит, когда в их населенный пункт приезжает раненый военный.

Офицер с перевязанной рукой приходит в сельский клуб и рассказывает там про войну. Мы не слышим рассказа, до нас доносятся только звуки артиллерии. Слушают военного главный герой, тринадцатилетний подросток, его друг и три женщины. Первая из женщин — это девушка, которая нравится главному герою, вторая — женщина средних лет, третья — пожилая. В конце военный предлагает потанцевать. Подростки играют на музыкальных инструментах, остальные танцуют. Сначала офицер танцует с девушкой, потом с женщиной средних лет, а затем приглашает пожилую женщину. Та отказывается и подталкивает его к молодой девушке. Они делают несколько кругов по залу, офицер говорит ей что-то на ухо, затем оба берут пальто и уходят. На этом сцена заканчивается.

Следующая сцена происходит через несколько дней, и эта история закончена. Можем сказать, что сцена намекает на то, что герои ушли не собирать цветы или гулять по морозному городу, а заниматься любовью. Но у нас не возникает соблазна пофантазировать про эту сцену, потому что их желание по отношению друг к другу вписано в очень тесную ткань желаний всех остальных персонажей. Сцена снята так, что мы смотрим на нее одновременно с точки зрения офицера, которому нравится девушка; с точки зрения девушки, которой тоже нравится этот военный; с точки зрения женщины средних лет, которая тоже хотела бы быть на месте этой девушки; с точки зрения главного героя — подростка, который влюблен в девушку и ревнует ее к военному; с точки зрения пожилой женщины, которая смотрит на происходящее с временной перспективы и вспоминает свою молодость. Мы совершенно не можем вычленить отношения между этой парой из палимпсеста социальных связей. То есть воображаемые отношения любовной фиксации между двумя героями вписаны в символическое поле, где есть много разных тем — от войны и потерь до ревности.

Людмила Иванова говорит о том, что в СССР нет секса, а есть только любовь. В сцене из фильма Тодоровского показана случайная связь, потому что герои только что познакомились и сразу идут заниматься любовью. Никакого романтического длинного ухаживания, кроме танца продолжительностью три минуты. Никаких разговоров и родства душ там нет. Но тем не менее там есть любовь, потому что эти сексуальные отношения вписаны в символическое поле. В этом смысле мы можем сказать, что советская и американская сексуальность в кино строится по-разному.

В Америке секс становится любовью, если он вписан в романтический протокол длинных ухаживаний, любовных историй между двумя людьми, а остальной мир в какой-то момент перестает существовать. И поэтому мы можем представить себе ту сцену, которую нам не показали в «Касабланке», но которую нам демонстрируют в Голливуде после сексуальной революции там в 1970–1980-е годы. А в Советском Союзе мы не можем себе представить этой сцены потому, что любовь конституируется по-другому — через социальные связи, абстрагироваться от которых нельзя.

Над материалом работали

Читайте также

Внеси свой вклад в дело просвещения!
visa
master-card
illustration