Прямые контакты между русскими и французами приобрели достаточно широкий характер относительно поздно ― во второй половине XVIII века, когда среди российских элит воцарилась мода на франкофонию и новинки французской культуры, как духовной, так и материальной. В Россию один за другим, а порою и целыми семьями, потянулись французские гувернеры, художники, скульпторы, архитекторы, портные, парикмахеры, колонисты, военные ― французская диаспора быстро росла. Тогда же образ француза вошел и в русскую литературу, где он, правда, носил преимущественно негативную окраску и фигурировал в контексте борьбы российских писателей с галломанией. Опасаясь утраты русскими своей национальной идентичности, литераторы того времени сурово критиковали слепое преклонение перед всем французским.

В народной же культуре XVIII века образ француза как таковой практически отсутствует. Если в дискурсе «высокой» литературы дихотомия «свой» ― «чужой» выражалась противопоставлением «русский» ― «французский» (или, шире, «иностранный»), то в представлении народа к сфере «чужого» относилась, прежде всего, культура социальных «верхов», одним из характерных признаков которой была именно ее «иностранность», «французскость». По наблюдению Е. С. Березкиной, изучавшей применение этнонимической лексики в русском фольклоре, прилагательное «французский» в лирических песнях, отражающих повседневность народной жизни, связано с миром вещей далекой от крестьянского быта культуры дворян и их окружения.[]Березкина Е. С. Этнонимическая лексика в устном народном поэтическом творчестве. Орел, 2001. Гл. 3. 1.2.

. К примеру, в одном из монологов раешного «деда» говорилось:

Рекомендуем по этой теме:
17301
Наполеон Бонапарт

Диковинные для русской речи кулинарные термины «меню», суп-санте (вероятно, от фр. sante ― здоровье), «желе», «торт» и перечисленные здесь не менее диковинные блюда, имевшие французское происхождение, вроде пирога с начинкой из лягушачьих ног, подчеркивают разительное отличие образа жизни своих, русских «бар» от народного быта.

Первые упоминания в русском фольклоре о собственно французах появились лишь в связи с войной между Россией и Францией 1798–1799 годов, а именно в народных преданиях о переходе Суворова через Альпы. В той военной кампании приняли участие десятки тысяч русских солдат, получившие в результате возможность по личным впечатлениям составить образ француза как иноземного врага. Найдя затем отражение в устном народном творчестве, этот образ тем не менее не получил сколько-нибудь самостоятельного бытования и по уже знакомой нам схеме «соединился» с синкретичным образом врага, выстроенным согласно древнему архетипу. И, как прежде, этот враг оказался лишен сколько-нибудь ярко выраженной этнической идентичности. Некоторые сказители, повествуя о переходе Суворова «через горы», определяли его врагов как «турок» []См.: Переход через горы // Легенды. Предания. Небывальщины. М., 1989. С. 144–147.: содержание описываемой коллизии от такой замены ничуть не страдало ― турки ли, французы ли, но во всех случаях православные русские воины сражались против иноземных «нехристей». Именно «нехристей», поскольку, хотя реальные французы и были народом христианским, в фольклоре они, согласно традиционному архетипу, изображались врагами христианской веры, вступившими в сговор с самим дьяволом. Вот как в одном из преданий повествуется о взятии русскими солдатами перевала Сен-Готард:

Раз как-то в Альпийском походе, когда наши подступили к «заоблачной» горе и не могли взобраться по ледяным откосам, дедушка [Суворов], видя, что это работа хитрого черта, условившегося помогать французам за сто душ наших пленных, приказал своим солдатам прочитать молитву да осениться крестным знаменем ― и чары разрушились сами собою, и батальоны наши бодро полезли на снежные вершины и выбили врага из непроходимых дебрей. []Елисеев А. В. Народные предания о Суворове // Древняя и Новая Россия. 1879. № 8. С. 338.

По той же схеме изображается и бой за Чертов мост, где мотив противоборства «православного воинства» с «безбожным» неприятелем усилен особенностью топонимики места действия:

При переходе через знаменитый Чертов мост черт употребил все свои усилия, чтобы не пустить православных воинов. Он то скрывал от взора наших солдат края провала, затемняя их каким-то адским дымом, то рушил с грохотом переброшенные нами мостины, то засыпал наших громадными снежными лавинами, то наводил на наших французские ружья и пушки и, наоборот, ― отводил наши от врага. Дедушка Суворов и тут помог своим. Он отслужил молебен, осенил тьму крестным благословением и, окропив ущелье святою водою, уничтожил чары дьявола, крестом рассеял тьму, отвел неприятельское огневое оружие и приказал сделать неразрушимый мост из бревен, перевязав их шарфами офицеров и солдат, павших в сражении, так как вещи эти, снятые с пострадавших за веру, имели чудную силу, которая скрепила мост лучше железных болтов. []Елисеев А. В. Народные предания о Суворове // Древняя и Новая Россия. 1879. № 8. С. 338.

Другая архетипическая черта иноземных захватчиков в русском фольклоре ― жестокость к мирным жителям, склонность к грабежу и мародерству ― выражена в преданиях о борьбе Суворове с французами слабее, возможно, потому, что военные действия велись за рубежом. Тем не менее присутствует и она: «Прогнал Суворов из Италии французов, а враг тем временем уже в тыл зашел, громит швейцарские деревушки» []Народная проза. М., 1992. С. 248..

Хотя образ француза как иноземного врага вошел в русский фольклор еще до 1812 года, тем не менее было бы логично ожидать, что наполеоновское нашествие приведет к какой-либо его трансформации или, по крайней мере, к большей детализации. Количество русских людей, вступивших в непосредственный контакт с французами, насчитывало в 1812 году уже не десятки тысяч, как во время кампаний 1798–1799 и 1805–1807 годов, а миллионы, поскольку Великая армия вторглась в самое сердце русских земель. Враг громил уже не швейцарские деревушки, а города и села Центральной России. Ни современники Отечественной войны, ни их отцы, ни деды ранее не видели ничего подобного. Однако эта абсолютно новая для того поколения коллизия отразилась в фольклоре как хорошо незабытое старое. Ни о каких специфических особенностях освещения событий Отечественной войны в устном народном творчестве или хотя бы большей детализации в их описании речи не идет: весь конфликт от начала и до конца представлен в виде серии ставших к тому времени уже традиционными для исторического фольклора сюжетов, не имевших практически никакой связи с тем, что реально происходило в 1812 году.

Начало войны безымянные творцы народных песен описывали фабулой, хорошо известной еще по былинам: иноземный злодей отправляет дерзкое письмо государю земли русской:

И так же, в соответствии с былинным архетипом поведения князя Владимира в аналогичной ситуации, разные варианты этой же песни характеризуют реакцию Александра I на брошенный ему вызов:

Роль же «утешителей» царя, которую по отношению к былинному князю Владимиру выполняют богатыри, здесь берут на себя наиболее популярные герои фольклора о 1812 годе ― «генералушка» Кутузов и атаман Платов. Последний в народном творчестве об Отечественной войне выступает в той же ипостаси, что Илья Муромец в былинах ― богатырь из народа. Одна из наиболее популярных песен о войне 1812 года (она зафиксирована фольклористами в наибольшем количестве вариаций []Исторические песни XIX века. С. 328.), повествующая, как переодетый Платов побывал на обеде у Наполеона, обыгрывает сюжет былины об Илье Муромце и Идолище. Как Илья Муромец, облачившись в рубище калики перехожей, приходит к Идолищу на трапезу и ведет с ним застольную беседу, так и Платов в одежде купца приходит к Наполеону:

Сражения 1812 года с французами тоже описываются в фольклоре с применением тех же стилистических приемов, что и битвы с иноземными врагами в предшествующие столетия:

Таким образом, в коллективном воображаемом русского народа французское вторжение встало в один ряд с иноземными нашествиями былых времен, историческая память о которых сохранялась на протяжении многих веков в устном народном творчестве. Неудивительно поэтому, что образ нового врага строится в соответствии с традиционным архетипом захватчика, все черты которого в полной мере оказались представлены в фольклоре о 1812 годе.

Так же, как и неприятелю из фольклорных текстов о незапамятной старине, по отношению к французам применяется дегуманизирующий дискурс. Им приписывается столь избыточная жестокость, какая для манеры ведения войн в XIX веке была уже практически немыслима:

Активно применяются и обесчеловечивающие недруга зооморфные эпитеты, и так же, как в былинах, зооморфные прилагательные используются не только в качестве внешней характеристики врагов, но и во внутреннем их общении между собой. Например, вот как французские солдаты ропщут на своего предводителя:

Рекомендуем по этой теме:
4525
Эпос как фольклорный жанр

Однако все же определяющей архетипической чертой фольклорных французов как иноземного врага является их антихристианская сущность. В воображаемом диалоге Наполеона с русскими казаками предводитель французов обещает:

Мы видели, что мотив столь чудовищного святотатства, как превращение храмов в конюшни, использовался еще в русских былинах для демонстрации безбожной сущности нехристей. Между тем в России французские солдаты, действительно, часто становились в церквах на постой, вводя туда и своих лошадей. Они не вкладывали в подобные действия какого-либо антирелигиозного смысла, а просто следовали принятой у них практике: во французской армии палатки не использовались, и военнослужащие либо устраивали бивуак под открытым небом, либо занимали имевшиеся в наличии нежилые помещения, обычно церкви или монастыри []Ла Флиз де. Поход Наполеона в Россию в 1812 г. М., 2003. С. 44. Курсив мой. ― А. Ч.. Точно так же они вели себя и в предшествующие кампании на территории западноевропейских стран без каких-либо особо негативных для себя последствий. Однако в 1812 году такое их поведение воспринималось русскими как наглядное подтверждение той антихристианской сущности неприятеля, которой он, собственно, и должен был обладать согласно архетипическим представлениям «безмолвствующего большинства» об иноземном враге. Один из офицеров Великой армии позднее признавал: «Наполеон […] не давал должных указаний войскам о сохранении церквей и охране духовенства и тем навлек ненависть народа на французов. В глазах русских они хуже мусульман, потому что обращают церкви в конюшни». Очевидно, подобные действия французов произвели на простой люд России весьма сильное впечатление, поскольку в фольклоре о 1812 годе мотив превращения церквей в конюшни звучит практически непрерывно. Например, в одной из народных песен французский император хвастается:

Та же тема обсуждается и в воображаемом диалоге Наполеона с Кутузовым:

Не менее настойчиво звучит в устном народном творчестве тема преднамеренного разрушения французами православных церквей. Именно это вражеский предводитель обычно провозглашает основной целью вторжения. Так, в одной из песен он угрожает русским генералам:

Широко распространенная и сохранившаяся в многочисленных вариациях песня о пребывании Наполеона в Москве подробно рассказывает, как подобные намерения реализовывались:

То, что в фольклорных текстах врагам неизменно приписываются именно такие антихристианские намерения, показывает, что, согласно народным представлениям, в основе конфликта лежал религиозный мотив. Как говорилось в сказке о «Палеоне», французский правитель решил идти войной на Россию, «завидуя благочестивой жизни нашего батюшки-государя Олександры Павловича» [10 ]Народная проза. М., 1992. С. 257..

Соответственно, поражение Наполеона представало в коллективном воображаемом Божьей карой за совершенные святотатства:

В коллективных представлениях «безмолвного большинства» вторгшиеся в Россию французы оказались в одном ряду с врагами-иноверцами, которые ранее приходили войной на Русь и образ которых глубоко отпечатался в исторической памяти народа. Причем если характеристику французов как грабителей, насильников и мародеров еще можно объяснить многочисленными фактами реального опыта тех русских людей, кому в 1812 году довелось непосредственно столкнуться с неприятелем, то восприятие этого вооруженного конфликта как религиозного не имело под собой никаких объективных оснований и определялось исключительно архетипическими образами, укорененными в глубинах коллективной памяти. Русские мужики поднялись на религиозную войну против «нехристей-басурман», в коих видели смертельную угрозу для своей веры. Выступая перед партизанами, их вожак Герасим Курин говорил:

«Вы народа веры русской, вы крестьяне православны, вы старайтесь за веру, умирайте за царя. Для чего мы есть крестьяне, чтоб за веру не страдать. Для чего же мы православны, чтоб царю нам не служить».

В другом выступлении, текст которого сохранили источники, Курин призывал своих ратников «постараться за Отечество свое и за Дом Пресвятыя Богородицы». Вологодские крестьяне в прошении 2 сентября 1812 года писали: «Мы все, которые в силах, желаем к самому государю идти в воинскую службу за Отечество православной христианской веры с усердием нашим» [11 ]Крестьянское движение в России в 1796–1825 гг. М., 1961. С. 285..

Этот разрыв между объективным содержанием конфликта и его восприятием простым людом просвещенные современники отмечали с нескрываемым изумлением. Дворянин Л. А. Лесли писал, например, в дневнике, что крестьяне «готовились защищать Отечество от нахлынувших врагов-басурман, нехристей, как они сами перетолковывали, хотя им иначе объясняли» [12 ]Цит. по: Буганов А. В. Русская история в памяти крестьян XIX века и национальное самосозна- ние. М., 1992. С. 153..

Для борьбы с недругом, ставшим воплощением традиционного архетипа, вполне подходили те же самые средства, которые в глубокой древности защитники Святой Руси успешно применяли против ее врагов. Именно такой экстраполяцией былинных сюжетов на события 1812 года, вероятно, и была обусловлена чрезвычайная популярность в народе песни о допросе Кутузовым (в некоторых вариантах Платовым) французского майора, где русский генерал сначала расспрашивает пленного, а затем собственноручно избивает его, поскольку полученные показания не устроили допрашивающего. Подобная ситуация, совершенно немыслимая в реальности, оказывалась вполне естественной для коллективного воображаемого, поскольку воспроизводила былинную фабулу о допросе «татарина» Ильей Муромцем.

Впрочем, вербальным насилием дело не ограничивалось. То, как поступали русские крестьяне с захваченными в плен французами, заставляло просвещенных современников вспоминать о самых мрачных страницах средневековой истории. В деревнях пленных пытали, сжигали и хоронили заживо [13 ]Подробнее см.: Rey M.-P. Op. cit. P. 250–251.. Не довольствуясь теми французами, которых захватили сами, селяне платили достаточно солидные суммы казакам, выкупая у них пленников, дабы предать тех лютой смерти. Прикомандированный к русской армии английский генерал Роберт Томас Вильсон свидетельствует:

Недалеко от Вязьмы пятьдесят французов дичайшим образом сожжены заживо. В другой деревне пятьдесят человек живьем похоронены. Но все эти ужасные проявления жестокости еще не самое страшное ― они привели к смерти, заставив страдать относительно недолго. Здесь смерть, столь желанная, подобная долгожданному другу, пришла хоть и неспешно, но все же без мучительной задержки.

Назову три-четыре наиболее страшных случая, очевидцем которых я стал.

[…] 2. Шестьдесят умирающих обнаженных мужчин, чьи шеи лежат на стволе спиленного дерева, в то время как русские мужчины и женщины поют хором и пляшут вокруг них в хороводе, поочередно разбивая им головы ударами длинных палок. [14 ]Wilson R. Private Diary of Travels, Personal Services and Public Events. L., 1861. Vol. 1. P. 214–215.

Нам сегодня нетрудно понять смятение чувств просвещенного британца при виде подобной жестокости. Между тем, если обратиться к коллективным представлениям русского народа о прошлом, которые нашли отражение в фольклоре, мы увидим, что именно подобному обращению с пленными басурманами учил пример таких любимых народом героев, как, скажем, Илья Муромец:

Рекомендуем по этой теме:
12694
Как возник образ Деда Мороза?

Антихристианская и дегуманизированная природа врага ставила его вне морали и сострадания, допуская и даже предписывая по отношению к нему такое поведение, которое с подобными себе христианин вряд ли бы себе позволил. Характерно, что в описанном Вильсоном случае пыткам пленных французов был придан характер праздничного ритуала, олицетворявшего, по-видимому, торжество над поверженными врагами-нехристями. По свидетельству Вильсона, крестьяне старались максимально продлить страдания пленников, подвергаемых моральным и физическим мучениям, поскольку быстрая и легкая смерть тех стала бы «оскорблением русского Бога Возмездия, и они [крестьяне] могут лишиться его покровительства» [15 ]Вильсон Р. Т. Повествование о событиях, случившихся во время вторжения Наполеона Бонапарта в Россию и при отступлении французской армии в 1812 году. М., 2008..

Интересно, что мотивы подобных жестокостей народной массы по отношению к неприятелю были вполне понятны Кутузову, о чем говорит его разговор с Лористоном 5 октября 1812 года, переданный Р. Т. Вильсоном: «„Лористон поначалу жаловался на варварское обращение русских с французами“, но ему было указано „на невозможность за три месяца цивилизовать нацию, которая почитает неприятеля худшим врагом, нежели грабительская орда Чингиз-хана“. Лористон возразил на сие, что „всё-таки здесь есть некоторое отличие“. „Может оно и так, ― отвечал Кутузов, ―, но отнюдь не в понятиях народа“».

Впервые за двести лет, столкнувшись с опытом неприятельского нашествия, обитатели русской деревни, знавшие до того времени о былых вторжениях иноземных «нехристей» лишь из произведений устной народной литературы, прибегли для борьбы с врагом именно к тем средствам, которыми когда-то пользовались их предки. Русские мужики подняли не просто, говоря словами Л. Н. Толстого, «дубину народной войны», что уже само по себе не сулило неприятелю ничего хорошего, они подняли ее для ведения войны религиозной, со всем присущим той истребительным, тотальным характером. И пожалуй, лучше всего их отношение к происходившему мы сегодня можем выразить строками знаменитой песни, появившейся в годы уже другой Отечественной войны ― Великой:

Идет война народная, Священная война!

Полная версия статьи была опубликована в журнале «Французский ежегодник» за 2012 год.