Совместно с издательством Института Гайдара мы публикуем отрывок из книги «Новые и старые войны: организованное насилие в глобальную эпоху» профессора Лондонской Школы Экономики Мэри Калдор, посвященной процессу глобализации, ведущему к появлению новых форм политики идентичности.

Во время войны в Боснии и Герцеговине территория Сараева была поделена на часть, контролируемую сербами, и боснийскую (главным образом мусульманскую) часть. Однако Сараево военного времени также можно было бы описать в терминах нетерриториального размежевания. Существовала группа людей, которых можно было бы назвать глобалистами: миротворцы ООН, сотрудники гуманитарных организаций, журналисты и сараевцы, знающие английский язык и занятые в качестве ассистентов, устных переводчиков и водителей. Защищенные бронемашинами, бронежилетами и «голубыми картами», они имели возможность свободно въезжать и выезжать из города и пересекать территориальный рубеж. В то же время там были и местные жители, привязанные к той или иной территории. По одну (боснийскую) сторону на протяжении войны люди жили в осадном положении, существуя за счет гуманитарной помощи или черного рынка (если им везло с немецкими марками), становясь жертвами снайперского огня и случайных артобстрелов. По другую (сербскую) сторону материальные условия были немного лучше, хотя атмосфера страха была более тягостна. По обе стороны жители были уязвимы перед вербовочными командами и различными ополчениями и членами преступных группировок, которые слонялись по улицам и претендовали на легитимность, обосновываемую потребностями национальной борьбы.

Политические цели новых войн имеют в виду притязание на власть на основе внешне традиционных идентичностей — нации, рода (tribe), религии. И все же это оживление политики партикуляристских идентичностей невозможно понять в традиционных терминах. Его надо объяснять в контексте растущего культурного диссонанса между теми, кто активно вовлечен в транснациональные сети и использует для коммуникации электронную почту, факсы, телефон и авиаперелеты, и теми, кто исключен из глобальных процессов и привязан к своему месту жительства, даже если сама их жизнь, возможно, во многом зависит от этих самых процессов. Было бы ошибкой полагать, что данное культурное размежевание можно выразить в простых политических терминах, что те, кто поддерживает политику партикуляристской идентичности, выступают против процессов глобализации, а те, кто склоняется к более толерантному, мультикультурному универсалистскому подходу, входят в новый глобальный класс. Напротив, среди глобалистов можно обнаружить живущих в диаспоре националистов и фундаменталистов, «реалистов» и неолибералов, убежденных в том, что компромисс с национализмом дает наибольшую надежду на стабильность, а также транснациональные преступные группы, наживающиеся на новых войнах. И хотя среди тех, кто привязан к той или иной территории, вероятно, найдется немало таких, кто уцепился за традиционные идентичности, есть также отдельные мужественные личности и группы граждан, отвергающие партикуляризм и какую бы то ни было исключительность.

Суть дела, скорее всего, в том, что процессы, описываемые словом «глобализация», ломают культурные и социально-экономические разграничения, которые определяли закономерности политической жизни, характерные для Нового времени. И новый тип военных действий необходимо рассматривать в контексте этих глобальных сдвигов. Новые формы борьбы за власть могут выступать под личиной традиционного национализма, трайбализма или религиозного фундаментализма, но тем не менее они являются современными феноменами, вызванными современными причинами и отражающими некие новые характеристики. Все это сопровождается растущим глобальным сознанием и чувством глобальной ответственности не только у отдельных лиц, но и среди различных правительственных и неправительственных институтов.

В данной главе я описываю некоторые ключевые характеристики процесса глобализации, ведущие к появлению новых форм политики идентичности. В последнем разделе я постараюсь обрисовать возникающее политическое расхождение между политикой партикуляристской идентичности и политикой космополитических или гуманистических ценностей.

Характеристики глобализации

В своей книге «Нации и национализм» Эрнест Геллнер анализирует связь между национализмом и индустриализацией. Он описывает появление вертикально организованных светских национальных культур на основе национальных языков, которые позволили людям ответить на вызовы эпохи модерна и обеспечить повседневное взаимодействие с промышленностью и государственной властью. По мере того как фабричное производство приходило на смену различным сельским занятиям и все новые и новые аспекты повседневной жизни испытывали вторжение государства, у людей появлялась потребность в общем административном языке (как для устного, так и для письменного общения) и в приобретении определенных стандартизированных навыков. Более ранние общества характеризовались существованием горизонтальных высоких культур (например, латинской, персидской, древнеиндийской и т. д.), которые основывались на религии и не обязательно были связаны с государством. Они сочетались с большим разнообразием вертикально организованных низких народных культур. Если более ранние высокие культуры воспроизводились в религиозных институтах, а низкие культуры передавались посредством устных традиций, то новые вертикальные национальные культуры генерировались новым классом интеллектуалов (писателей, журналистов, школьных учителей), который появился вместе с введением книгопечатания, публикацией светских изданий (таких, как газеты и романы) и распространением начального образования.

Есть основания полагать, что процесс глобализации уже начал ослаблять эти вертикально организованные культуры. По всей видимости, сейчас появляются новые горизонтальные культуры, возникающие из новых транснациональных сетей, в основе которых лежит тот или иной из формирующихся транснациональных языков: конечно, это английский язык, зачастую связанный с культурой массового потребления и всемирно известными брендами, вроде Coca-Cola, McDonald’s или Starbucks, но также арабский, продвигаемый с помощью новых спутниковых телеканалов наподобие «Аль-Джазиры» или «Аль-Арабии», и, благодаря распространению социальных медиа, китайский, испанский или хинди. Будучи результатом некоего нового утверждения местной специфики, они сочетаются с пестрой мешаниной национальных, локальных и региональных культур.

Термин «глобализация» скрывает под собой комплексный процесс, который в действительности включает в себя одновременно глобализацию и локализацию, интеграцию и фрагментацию, гомогенизацию и дифференциацию и т. д. С одной стороны, этот процесс создает инклюзивные транснациональные сети людей. С другой стороны, он исключает и атомизирует значительное число людей, более того, подавляющее большинство. С одной стороны, облик того, как живут люди, во многом сформирован событиями, происходящими вдали от тех мест, где они живут, и неподвластными их контролю. С другой стороны, налицо новые возможности для усиления роли локальной и региональной политики через ее включенность в глобальные процессы.

Процесс глобализации имеет длительную историю. Более того, некоторые полагают, что настоящая фаза глобализации не представляет собой ничего нового: с момента своего зарождения капитализм всегда был глобальным феноменом. Впрочем, за последние 20 лет новым стала поразительная революция в области информационных и коммуникационных технологий. Я бы сказала, что этот научно-технический прогресс придает качественную глубину самому процессу глобализации, который пока еще никоим образом не предрешен. На данный момент контуры этого процесса образованы послевоенными институциональными рамками, и в частности курсом на дерегулирование, который был взят правительствами в 1980–1990-х годах. Его будущее будет зависеть от эволюции политических и социальных ценностей, действий и форм организации. Сейчас я обрисую некоторые ключевые тренды, имеющие отношение к пониманию данной эволюции.

Рекомендуем по этой теме:
6901
Главы | Дефицит демократии

В экономической сфере глобализация связана с определенной совокупностью изменений, описываемой как «постфордизм», «гибкая специализация» или «новая экономика». Эти изменения, как правило, относятся к трансформации того, что известно как технико-экономическая парадигма, тот превалирующий способ организации предложения товаров и услуг, который отвечает превалирующей структуре спроса. Для нас имеют значение следующие черты этих изменений: заметное снижение важности массового производства, привязанного к конкретной территории; глобализация финансов и технологий; возросшая специализация и разнообразие рынков. Совершенствование информационной сферы означает, что физическое производство как сегмент всей экономики оказывается менее важным — как в связи с возросшей важностью услуг, так и потому, что в стоимости индивидуальных продуктов все большую долю составляет «ноу-хау» (дизайн, маркетинг, юридическое и финансовое консультирование). Подобным образом стандартизация продукции, связанная с экономией от масштаба, может уступить место большей дифференциации в соответствии с локальным спросом. Отсюда снижение значимости национальных уровней экономической организации и относительный спад привязанного к конкретной территории производства. С другой стороны, в связи с глобальным характером финансов и технологий значительно разрослись глобальные уровни экономической организации, притом что из-за увеличивающейся дифференциации рынков значимость локальных уровней экономической организации тоже повысилась.

Глобализация также влечет за собой транснационализацию и регионализацию управления (governance). Со Второй мировой войны происходит взрывной рост количества международных организаций, режимов и регулирующих органов. Все больше и больше государственных действий регулируется посредством международных соглашений или интегрируется в транснациональные институты; все больше и больше министерств и ведомств вовлекается в официальные и неофициальные формы кооперации со своими аналогами в других странах; все больше и больше политических решений отдается наверх, в ведение зачастую неподотчетных международных форумов. В то же время в последние десятилетия наблюдалось возрождение локальной и региональной политики, особенно, но не исключительно, в целях экономического развития. Это возрождение приняло множество разнообразных форм, начиная с инициатив, ориентированных на науку и бизнес (как в случае таких «технополисов», как Кремниевая долина в Калифорнии или Кембридж в Англии), и кончая возвратом к муниципальным традициям (как в Северной Италии) и инициативами в защиту мира и окружающей среды (как, например, безъядерные зоны или проекты по переработке отходов), а также новыми или обновленными формами локального клиентелизма и патронажа.

Изменение природы государственного управления сопровождалось поразительным ростом неформальных неправительственных транснациональных сетей. В них входят НПО— как те, что берут на себя функции, которые прежде находились в ведении правительства (например, оказание гуманитарной помощи), так и те, что проводят кампании, затрагивающие глобальные вопросы (например, в защиту прав человека, экологии, мира и т. д.). Эти НПО наиболее активны на локальном и транснациональном уровнях — отчасти потому, что там и находятся проблемные места, вызывающие их озабоченность, а отчасти потому, что доступ к национальной политике перекрыт организованными на национальном уровне политическими партиями. Таким образом, организации, подобные Greenpeace или Amnesty International, известны во всем мире; их эффективность обусловлена тем, что они одновременно действуют на нескольких разных уровнях— локальном, национальном и глобальном — и во многих разных местах. Кроме того, появились и другие разновидности транснациональных сетей: связи разнообразных видов культурной и спортивной деятельности, транснациональные религиозные и этнические группы, транснациональная преступность. Высшее образование принимает все более глобальный характер благодаря обмену студентами и преподавателями и возможностям Интернета.

Эти экономические и политические изменения также заключают в себе далеко идущие изменения организационных форм. Большинство обществ характеризуется тем, что Бухарин называл «монизмом архитектуры». В нововременную эпоху у национальных государств, предприятий и военных организаций были очень похожие вертикальные формы иерархической организации— влияние нововременной войны на организационные формы, особенно опыта Второй мировой войны, было всеобъемлющим. Роберт Райх в своей книге «Труд народов» описывает, как предприятия из национальных вертикальных организаций, где власть была сконцентрирована в руках владельцев, стоявших на вершине пирамидальной цепи инстанций, превратились в глобальные феномены, больше всего похожие по своей организации паутину, где власть принадлежит тем, кто обладает техническим или финансовым «ноу-хау» и кто охватывает все точки этой паутины:

Они арендуют свои помпезные штаб-квартиры, огромные фабрики, склады, лаборатории, целые парки грузовиков и корпоративных самолетов. Их производственные рабочие, обслуга зданий и бухгалтеры работают по временным контрактам; их ключевые исследователи, разработчики и маркетологи участвуют в прибыли. Их безупречные исполнительные директора, вместо того чтобы пользоваться в этой сфере деятельности огромной властью и авторитетом, мало над чем имеют непосредственный контроль. Не навязывая корпоративной империи свою волю, они внедряют свои идеи с помощью новых сетевых возможностей предпринимательства (webs of enterprise).

Нечто подобное происходит с правительственными и неправительственными организациями. Правительственные ведомства на всех уровнях развивают горизонтальные транснациональные связи, деятельность правительства все чаще передается в ведение сторонних организаций посредством различных механизмов приватизации и полуприватизации. Децентрализованные и горизонтальные формы организации, типичные для НПО или новых социальных движений, зачастую контрастируют с традиционными, вертикальными формами организации, типичными для политических партий. Тем не менее политические лидеры, подобно корпоративным директорам, стали как максимум координаторами и людьми, формирующими общественное мнение, и как минимум— образами или символами, публичными олицетворениями взаимосвязанных сетей экономической деятельности (webs of activity), практически неподконтрольных им.

Глобализация оказала глубокое негативное влияние на социальные структуры. В развитых промышленных странах численность традиционного рабочего класса либо уже снизилась, либо снижается в данный момент вместе с сокращением привязанного к конкретной территории массового производства. Вследствие повышения производительности труда и того, что труд на производстве менее квалифицирован, в серийном производстве занято меньше рабочих, а труд их оплачивается не слишком высоко (в особенности речь идет о женщинах и иммигрантах), а иногда производство и вовсе выводят в бедные страны.

Рекомендуем по этой теме:
14324
FAQ: «Братья-мусульмане»

При этом выросло число людей, которых Ален Турен называет информационными работниками, а Роберт Райх— символическими аналитиками, тех людей, которые обладают и используют ноу-хау, которые, говоря словами Райха, выявляют, решают и утрясают проблемы посредством «манипуляции символами — данными, словами, устными и визуальными репрезентациями». Это те, кто работает в области технологий или финансов, в разросшейся сфере высшего образования или в бесчисленном множестве транснациональных организаций. Большинство людей не попадают ни в одну из этих категорий. Они либо работают в сфере услуг, будучи официантами и официантками, продавцами, таксистами, кассирами и т. д., либо вливаются в множащиеся ряды безработных, ставших ненужными вследствие повышения производительности труда, обусловленного глобализацией. Эта складывающаяся социальная структура находит свое отражение в росте неравенства доходов.

Неравенство доходов обусловлено также географическими различиями — как внутри, так и между континентами, странами и регионами. Неравенство нарастает между теми областями — главным образом развитыми промышленными регионами, — которые могут капитализировать свой научно-технический потенциал, и всеми остальными. Некоторые области могут добиться успеха, по крайней мере на какое-то время, притягивая к себе массовое производство. Речь идет о Юго-Восточной Азии, Южной Европе и, потенциально, Центральной Европе. Остальные оказываются в ловушке глобальной экономики, поскольку традиционные источники средств к существованию постепенно исчезают и при этом сами они не способны участвовать ни в производстве, ни в потреблении. Карты сегментации рынков, которые составляют глобальные предприятия, как правило, не включают значительную часть мира. Однако даже в пределах стран, континентов или, более того, крупных городов можно обнаружить эти ширящиеся географические различия — и это наблюдение справедливо как для развитого промышленного мира, так и для всего остального. Повсюду возникают границы между защищенными и преуспевающими глобальными анклавами и анархическими, хаотическими, пораженными бедностью областями за их пределами.

Тенденции, обрисованные выше, одновременно и случайны, и обусловлены определенными процессами. Например, нет никакой неизбежности в том, чтобы происходил рост социального, экономического и географического неравенства; в какой-то мере эти формы неравенства являются следствием дезорганизации или организации, сложившейся на фоне прошлой бездеятельности. Впрочем, этот исторический уход от вертикальных культур, характерных для той эпохи национальных государств, которая дала начало духу национальной идентичности и чувству внутренней безопасности, можно рассматривать как данность. Конститутивную часть этих национальных культур составляли такие абстрактные символы, как деньги и право, образующие базис социальных отношений в обществах, где социальные взаимодействия лицом к лицу уже не являются преобладающими. Сейчас общим местом стали рассуждения о «кризисе идентичности» — чувстве отчуждения и дезориентации, которым сопровождается разложение культурных сообществ.

Впрочем, можно указать и на появление определенных форм культурной классификации. С одной стороны, есть те, кто видит себя частью глобального сообщества единомышленников, — главным образом это хорошо образованные информационные работники или символические аналитики, проводящие много времени в самолетах, на телеконференциях и т. д. и, возможно, работающие на какую-либо глобальную корпорацию, НПО или другую международную организацию, или же входящие, скажем, в сеть ученых или спортивных клубов или художников и музыкантов и т. д. С другой стороны, существуют исключенные, которые могут считать или не считать себя членами локального или партикуляристского (религиозного или национального) сообщества.

Возникающие глобальные группировки до сих пор не политизированы или по крайней мере политизируются с трудом. Они не образуют базис политических сообществ, на который могли бы опереться новые формы власти. Отчасти это обусловлено индивидуализмом и аномией, характерными для текущего периода, — то чувство, что политическое действие тщетно, учитывая чудовищный объем текущих проблем, трудность контроля или влияния на паутиноподобную структуру власти, культурную фрагментацию как горизонтальных сетей, так и форм преданности партикуляризму. Этот политический вакуум отражается и в том, кого Райх называет laissez-faire космополитом, «отколовшимся» от национального государства и преследующим свои индивидуалистические консюмеристские интересы, и в тех неугомонных молодых преступниках, новых авантюристах, каких можно обнаружить во всех исключенных зонах.

Тем не менее в обеих группировках присутствуют семена политизации. Космополитическую политизацию можно локализовать — и в рамках новых транснациональных НПО или социальных движений, и в рамках международных институтов, а также в среде лиц, разделяющих приверженность человеческим ценностям (социальные и политические права для всех, экологическая ответственность, мир и демократия и т. д.) и понятию транснационального гражданского общества — идее, что самоорганизованные группы, действуя через границы, могут решать проблемы и лоббировать политические институты. Арабская весна и глобальная цепь протестов против банков создают потенциал для космополитической политизации. В то же время новую политику партикуляристских идентичностей также можно интерпретировать в качестве реакции на эти глобальные процессы, в качестве некоей формы политической мобилизации перед лицом растущего бессилия нововременного государства.