морские птицы

море при случае рвется к земле, складка за складку — становится галочкой чайки.

суша при случае ластится к морю, ищет пристанища — в лодке.

море и суша друг к другу лицом входят друг в друга, под дождь и зарницы.

там в облаках чайки — мерило вещей;

там среди волн лодки — их мера.

в покое море замрет на твоих кончиках пальцев,

любуясь тобой.

потом улетит, как вода из расплесканной чашки.

опять соберется, когда ты случайно смешаешься духом.

чайки сложат крылья, лодки — свои паруса.

прилив за отливом, благородных седины станут длиннее,

благолепия зеркало — тоньше.

пока толпы белоробых монахов несутся к рассвету,

а стаи черных китов — к закату.

В этом стихотворении слово «благолепие» для западного читателя может выглядеть нарочитым, но оно служит своего рода временной рамкой, внутрь которой помещается стихотворение. По-китайски это слово классического языка, оно тем самым сразу дает отсылку к традиции.

В стихотворении легко считывается аллюзия на одну из глав древнекитайского трактата «Желтый император» — история, которая легла в основу множества поэтических произведений. Назидание для современников той истории заключено в том, что, только когда человек не подчинен мирским стремлениям, например славе или наградам, морские птицы прилетят и сами опустятся ему на плечо. Чайки и цапли подлетают лишь к тому, кто не имеет на них видов. То есть животные доверчивы к человеку, который не имеет против них агрессивных намерений, как Франциск Ассизский, окруженный птицами. Пока есть побуждения и стремления в этом земном мире, цель неизменно оказывается недостижимой.

Помимо сюжетной истории, которую обволакивает стихотворение, можно обратить внимание на то, как оно устроено ритмически. Стихотворение начинается с замедленного темпа, с повтора слова «при случае». По-китайски выражение «море при случае» и слово «чайка» звучат похоже друг на друга, они как бы аукаются друг в друга. Потом ритм все ускоряется, он сопровождается постоянным нанизыванием симметрично соотносимых частей, как это было устроено в классической китайской поэзии: море и суша, чайка и лодка, черный и белый, крыло и парус. Ритм становится все быстрее и быстрее, учащается, по мере того как строфы становятся все короче и короче.

Даже монахи, одетые в белые одежды, — метафора волн у поэта Си Ду — бегут к рассвету. Они позабыли, что чем больше мы хотим, тем меньше получаем в этом мире. А вместо впалых щек описывается, как зеркало становится тоньше, то есть субъект и объект меняются местами, одно превращается в другое. И одновременно птицы и судно становятся субъектами. Перед читателем вроде бы остается тот же морской берег, что в начале стихотворения, но перспектива меняется и двигается. Мы как будто в одной точке, и сама эта точка вращается, что характерно для классической китайской поэзии, где пейзаж остается неизменным, но постоянно меняются углы зрения, под которыми мы смотрим на картину.

Неудивительно, что автор этого стихотворения — поэт Си Ду, выпускник филологического факультета и доцент филологии в одном из пекинских вузов. Он воскрешает в этом стихотворении параллелизм классического типа, который основывается на очень тонком балансе повторяемости и различия и действует на всех уровнях структуры стихотворения. Здесь это видно, и видно, как стихотворение использует не только содержание классики, но и ее формальные структуры.

вечеря

зайди в узкую дверь, за которой я исчисляю грехи.

где три месяца память на сальном столе

предавали огню. вы, измышленным пламенем

одевшие грудь и тем возлюбившие мя.

опалившие мя. я как колом пронзенный болью ожога;

полуготовый бульон мой отторгает язык —

это орган виновный, и дарует прощение

тому, что непрерывно съеживается в теле, сжимаясь

в кущей сердечник. пока еще не рожденная буря

слезы питает токами молний, я не прошу милости —

листья ботвы, как полноводье, погребают нас под собой.

но стойте. мое одностороннее тело

не в силах порваться между любовью и мужеством горя, закончить

эту вечерю, как сеть. мой облик

валится в пруд, служит пищей тощим рыбешкам.

у пруда все приходит в покой. капли дождя

кажется вот-вот взлетят, вызывая к жизни умерший лотос.

Это стихотворение молодого поэта Цинь Саньшу, который на несколько поколений младше поэта Си Ду. Стихотворение звучит одновременно и современно, и по-евангельски. Оно звучит и по-китайски, и по-западному. В нем кущи, образы воды и рыб — все опосредованно указывает на образ Христа. Как и плоское одностороннее тело, потому что оно подобно телу шлемоносного василиска — экзотической ящерицы, которая способна ходить по воде, за что во многих местах эту ящерицу называют Jesus lizard, то есть ящерица-Иисус.

Рекомендуем по этой теме:
4455
Подтекст

Это таинственное стихотворение наполнено множеством драматичных деталей. Оно выстраивает мир, в котором даже самое крошечное создание способно стать таким же большим, как сам бог. Большим настолько, чтобы говорить о грехах, о человечности, чтобы разделить сакральную трапезу. Остается масса вопросов. Что такое вечеря? Какая сеть упоминается: рыбацкая, сеть ловцов людей или интернет? По-китайски интернет называется просто словом «сеть», используется один и тот же иероглиф.

Стихотворение начинается издалека, но заканчивается около умершего лотоса. Это традиционный китайский лотос, который ассоциируется с осенью, временем размышлений о быстротечности жизни, о том, что все преходяще. Но он означает и стойкость перед жизненными невзгодами, потому что у классика китайской поэзии Су Дунпо есть стихотворение, где он пишет, что листья лотосов уже опали, увяли, нет цветов, но есть только их гордые пред инеем стебли. Это картина холодной осени, когда последние оставшиеся высохшие стебли лотосов уже обметаны инеем, вот-вот пойдет снег, но эти стебли стоят под ветром и не собираются сгибаться. Так же и благородный муж стойко относится к ударам судьбы.

Прием такого драматического монолога, который использует Цинь Саньшу, может быть западной техникой, заимствованной от таких авторов, как Роберт Браунинг или Уильям Йейтс. С другой стороны, это поэтический прием, который использовал, например, Ли Бо в китайской классической поэзии. И здесь мы видим, как современные китайские поэты лавируют между западным и восточным, между древним и современным. И делают это довольно ловко и умело.