Совместно с издательством «Новое литературное обозрение» мы публикуем отрывок из книги «Церкви и всадники. Романские храмы Пуату и их заказчики» искусствоведа, медиевиста, кандидата исторических наук Ирины Галковой о создании двух романских церквей в регионе Пуату — Сен-Пьер в Ольнэ и Сент-Илер в Меле — на фоне общего анализа интенций и действий заказчиков церквей XII века, запечатленных в текстах дарственных грамот, хроник, писем, надписей, впервые систематически изученных в таком ключе.

Строительство церкви в документах нередко осмысливается и преподносится как одна из функций власти, сопряженная с установлением закона и порядка. Эта взаимосвязь характерна не только для Средневековья, она является одной из базовых установок любой традиционной культуры. Созидание жилища и святилища всегда было актом, упорядочивающим хаос внешнего мира и размечающим пространство существования человеческого общества. Одновременно функция упорядочивания — ключевая в деятельности любого правителя (и во многих культурах именно это способствовало сакрализации его фигуры). В описании действий средневековых заказчиков, облеченных светской и церковной властью, мы также можем проследить эту взаимосвязь.

Строительство церкви как упорядочение внешнего мира

Строительство церквей (как и их защита) на протяжении всего Средневековья было показателем доброго правления, и упоминание о таких фактах, как правило, присутствует в жизнеописаниях необходимым штрихом к портрету добродетельного государя. Об основании и защите церквей королями писали многие хронисты. Так, Эйнхард упоминает о строительстве Ахенской капеллы и восстановлении разрушенных церквей и аббатств Карлом Великим; Ригор, историограф короля Филиппа-Августа, говорит о строительстве храмов французскими королями как о давней традиции. Церковное строительство как важная составная часть искусства правления осознавалось не только монархами, но и другими влиятельными сеньорами. В хронике аббатства Майезе, выстроенного супружеской четой — герцогом и герцогиней Аквитании, по словам, приписываемым герцогине, строительство монастыря должно было обеспечить безопасность душ подданных подобно тому, как строительство военной крепости — их физическую безопасность.

Такая «специализация» людей определенного круга, конечно, напрямую связана с имевшимися у них средствами и полномочиями. Однако в документах встречается другое объяснение: созидание церквей — дело избранных, посредством которых Бог сам строит себе храмы. В Средневековье человек, поставленный над другими людьми, уже в силу этого считался избранником, отмеченным Господом. Эту избранность правитель должен был подтверждать каждым поступком: считалось, что неправильное поведение влечет за собой неудачи и может привести к утрате власти. Созидание храмов относилось к «правильным» деяниям, и потому пренебрежение им или недостаточное усердие в этом деле могло вызвать упрек в несоответствии своему положению.

Именно такой упрек содержит в себе письмо кардиналаепископа Остии Петра Дамиани Петру — «мужу, облеченному сенаторским достоинством», который по неизвестной причине остановил начатое было строительство церкви. С самого начала епископ напоминает своему адресату об исключительности его положения и связанных с ним моральных обязательствах: «Зачинать что-либо есть равное добро для избранных и для неизбранных; но то, что хорошо задумано избранными, доводится ими до завершения. Ибо эти остаются твердыми в том, что начинают, а те всегда колеблются в своем непостоянстве и быстро меняют намерение». Довести до конца начатую постройку, в интерпретации Петра Дамиани, — значит подтвердить свою избранность и богоугодность своей власти, ибо подлинный «автор и созидатель этой церкви — Христос, который есть истинный царь и священник». В похожей ситуации Бернард Клервоский (знаменитый именно своей активностью в наставлениях сильных мира сего — как мирян, так и прелатов, включая папу — относительно праведного исполнения своего долга) обрушился с «тягчайшими попреками» на графа Бретани Конана, называя его «лживым» и «вероломным» за то, что граф остановил строительство цистерцианского приората, забрав назад ранее сделанные дары.

В письме-проповеди Петра Дамиани интересны примеры, приводимые им для большей убедительности своих наставлений. Он сравнивает заказчика с Моисеем, а возведение храма ставит в параллель со строительством скинии в пустыне. Это дело признается заслугой даже более значительной, ибо «тот, кто предписал выстроить себе столь искусно сделанную скинию, зная, что она вскоре будет сломана, насколько сильнее он хочет выстроить себе церковь, которая до скончания веков пребудет нерушимой во спасение всех людей?» Сравнение с Моисеем весьма показательно. В Библии строительству скинии предшествовала смута и ослепление людей, начавших поклоняться золотому тельцу (Исх. 32–40). После этого в тексте Писания созидание скинии предстает процессом восстановления и фиксации порядка в общине.

Другой упомянутый в письме библейский герой — царь Соломон — был знаменит как создатель первого храма; но, кроме того, и как мудрый правитель, при котором избранный народ обратился к мирной жизни, обрел покой и правосудие. Не случайно царя Давида — его отца, при котором Израиль постоянно воевал, — Бог не выбрал для этой цели, хотя тот и «имел на сердце» построить храм (I Пар. 22:7; II Пар. 6:7–8).

Идея связи созидания храма с установлением мира и порядка, почерпнутая из текстов Ветхого Завета, подкрепляется в письме и назидательным примером из якобы современной адресату действительности, где речь идет о византийском императоре и его супруге. Императора постигла слепота, что обернулось не только личной бедой, но и угрозой безопасности государства. Во сне ему было откровение: он сможет исцелиться, если позаботится о церкви Св. Лаврентия. Император истолковал это как необходимость совершить паломничество в Рим, к знаменитой базилике мученика. Однако, боясь опасностей пути и одновременно непорядков в государстве за время своего отсутствия, он пошел на хитрость: объявив всем, что отправился в Рим, на самом деле плавал возле византийских берегов и через некоторое время возвратился в Константинополь. В это время императрица, рассудив, что святой Лаврентий может помочь ее мужу не только в Риме, выстроила базилику в честь мученика — и в ней возвратившийся император вновь обрел зрение. Поведение императора — образец слепоты не только физической, но и политической (отправляясь в поездку, он бросает государственные дела и подданных на произвол судьбы), а также и нравственной (мучимый сомнениями и страхами, он не исполняет обета, а лишь создает видимость в глазах людей). На этом фоне деяние императрицы, в отличие от бесцельных метаний ее супруга, предстает образцом благоразумия и праведности: созидание церкви в собственном государстве восстанавливает нарушенный порядок. Именно оно приводит к благополучной развязке истории и должно послужить добрым примером для адресата Петра Дамиани.



Сам ряд героев, выстраиваемых перед сенатором Петром, — Моисей, Соломон, императорская чета — весьма показателен: каждый раз ему предлагается сравнивать себя с кем-то из сильных мира, чье доброе правление сопряжено со строительством храма. Построенная сенатором Петром церковь должна послужить «во спасение всех людей». Значимость этого деяния, подобно действиям Моисея и Соломона, связывается с долгом человека, облеченного властью, то есть с его ответственностью за подданных.

Созидание церкви сопряжено и с непосредственной организацией людей, созданием связанной с храмом общины (монастырской, приходской). Эта связь подспудно подразумевается в любом повествовании о строительстве церкви; иногда она бывает выражена эксплицитно. Так, ее можно уловить в одном из знаменитых посланий Элоизы к Абеляру, ее бывшему мужу и основателю церкви, посвященной духу-утешителю (Параклету). Элоиза на момент написания письма была настоятельницей Параклета, обращенного к этому времени в монастырь. Помимо постройки церкви Элоиза приписывает Абеляру и «строительство» монашеской общины: «Ты единственный после Бога основатель (fundator) этого места, единственный строитель (constructor) его молельни, единственный созидатель (aedificator) его общины. Ты ничего здесь не создал на чужом основании. Все, что здесь есть, — твое творение». Параклет был основан Абеляром в лесах близ Труа в годы его отшельничества, а затем передан Элоизе и группе монахинь после изгнания их из Аржантейя. Создание новых монастырей отшельниками было знамением времени, таковы — из наиболее известных и, несомненно, знакомых Элоизе — основанные в конце XI в. и ставшие центрами новых орденов Сито Роберта Молемского, Гранд-Шартрез Бруно Кельнского и Грандмонт Этьена де Мюре. Во всех случаях основатель ордена поначалу с горсткой единомышленников выстраивал новое здание церкви, одновременно продумывая и устанавливая новый порядок монастыря. Процессы строительства церкви и созидания общины происходили одновременно; Элоиза в своем панегирике Абеляру также недвусмысленно увязывает их воедино, называя «творением» Абеляра не только церковь, но и общину, созидательная функция в отношении которых обозначена синонимами (aedificator, constructor). По всей видимости, Элоиза преувеличивает роль Абеляра, пытаясь представить его аббатом-основателем Параклета и навязать ему активное попечение об общине (ее упреки в недостатке пастырской заботы, просьба о написании устава — собственно, призыв к тому, чтобы он «достроил» начатое). Абеляр в «Истории моих бедствий» ограничивается сообщением о дарении и нескольких посещениях общины, прекращенных из-за дурной молвы, отнюдь не претендуя на то, чтобы считать Параклет Элоизы своим духовным детищем. Однако сам образ аббата-созидателя, рисуемый Элоизой («основатель места, строитель молельни, созидатель общины»), надо полагать, отвечает установкам эпохи, отмеченной активной деятельностью многих аббатовреформаторов и основателей новых монастырей. Реформирование монастырей в XI–XII вв. кроме переустройства норм и правил жизни почти всегда включало в себя и реконструкцию монастырской церкви, и источники нередко преподносят эти перемены как единое событие. Об аббате-реформаторе Рауле хронист сообщает, что тот решил «выстроить (instruere) своих [людей] и места», имея в виду преобразование как внешнего вида монастыря, так и заведенных в нем порядков (здесь вполне очевидна упомянутая выше двойственность термина instruere: suos instruere должно быть понято как «обучить», «наставить»); аббат-реформатор Вальтер из Хирсау в эпитафии назван его «первым основателем». На примерах аббатов — основателей и реформаторов — с еще большей очевидностью, чем в отношении созидателей-мирян, выступает функция «выстраивания» человеческой общности, ибо монастырская община — гораздо более упорядоченное сообщество, чем круг прихожан, а курирование этой общности аббатом более непосредственное, чем в случае светского правителя и его подданных.

Разрушение храма вело к слому установленного порядка, что угрожало нарушением жизни вплоть до утраты целостности самой общины. Не случайно факты пожаров и разорения церквей — как и их перестройки, и основания новых храмов — регулярно встречаются в средневековых хрониках. Такие события маркируют важный этап в жизни общества, организующий или дезорганизующий, тем более важный, чем крупнее упоминаемая церковь. Эта значимость вполне ощутима в рассказе Гервасия Кентерберийского о пожаре и восстановлении Кентерберийского собора, где эмоционально и с массой подробностей описывается само несчастье; состояние разрухи, в котором оказалось как здание, так и община; постепенный процесс восстановления. Похожим образом в хронике аббатства Сен-Трон рассказывается о пожаре в монастыре и его последующем восстановлении аббатом Тьерри, который вместе с постройкой новых зданий обновил и порядки аббатства.

Рекомендуем по этой теме:
12771
Миф и архитектура

Таким образом, строительство храма, по сообщениям средневековых свидетельств, не ограничивалось зданием, будучи сопряженным с выстраиванием, продумыванием общественного организма. Это согласуется с упомянутой выше трактовкой самого понятия церкви не только как здания, но и как сообщества верующих, а также с осмыслением «созидательных» терминов, в которых деятельность заказчика предстает как процесс организации и наставления людей. Смысловая связь в данном случае была не метафорической, она существовала в действительности. Люди, собиравшиеся вокруг того или иного храма (приход, диоцез, монашеская община), которые без этого представляли бы собой неуспокоенную человеческую стихию, с появлением церкви становились общностью, объединенной магистральными ценностными установками, правилами поведения, системой членения времени и собственно церковным пространством, где все они регулярно собирались на мессу.

Строительство церкви как упорядочение внутреннего мира

Созидание церкви в рамках христианской системы нравственности являлось, конечно же, благим делом, способствующим прощению прегрешений и спасению души. Поэтому строительство многих храмов было обусловлено покаянными обетами заказчиков или наложенной на них епитимьей; немало церквей выстроено людьми, вернувшимися из паломнических путешествий, в память о свершившемся нравственном очищении и одновременно для закрепления его результатов. В документах рассказ о строительстве церкви (в нарративных источниках) или даже краткое сообщение об этом факте (в грамотах) часто увязывается с темой морального совершенствования заказчика.

Глагол aedificare мог применяться и в отношении процесса внутреннего совершенствования — aedificatio animi, «выстраивание» души. Этот процесс нередко сравнивался с возведением храма, причем метафора работала как в одну, так и в другую сторону: нравственный рост осмысливался через описание строительства церкви, а фактическое строительство воспринималось как духовное созидание.

Строительство как метафора, определяющая сознательное внутреннее преобразование человека, встречается еще в евангельских текстах. Воспринятое и усвоенное учение Христа сравнивается с домом, выстроенным на надежном основании: «Итак, всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне. И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот, и он не упал, потому что был основан на камне» (Мф. 7:24–27; Лк. 6:47–49). Идет ли разговор о духовном бдении, чистоте помыслов, стойкости — речи Иисуса, передаваемые евангельскими текстами, изобилуют образами «дома», который следует держать в порядке, который должен не пустовать и иметь надежного привратника при отлучке хозяина (Мф. 24:42; 12:43–44; Лк. 11:24–26). Строительство здания, уход за ним, поддержание в нем мира и жизни намечены в Евангелии как действенная метафора внутреннего состояния человека, духовного «выстраивания» себя и сохранения нравственной чистоты и стойкости; эта линия была затем продолжена и развита в церковных сочинениях о морали. Такова раннехристианская поэма «Психомахия» Аврелия Пруденция — произведение, сохранявшее большую популярность на протяжении всего Средневековья. Душевные преобразования там представлены в виде серии поединков Пороков и Добродетелей, а в конце баталии победившие Добродетели возводят храм души. Строительными метафорами в XII в. пользовался знаменитый философ и богослов Гуго Сен-Викторский (например, в сочинении «О Ноевом ковчеге нравственности»), автор ученых трактатов Гуго из Фольето («О монастыре души»). Вообще метафора строительства, постепенного преобразования бесформенной материи в законченное произведение хорошо подходила для проявления и описания внутренней душевной и интеллектуальной работы, выстраивания личности. В «Дидаскаликоне» Гуго СенВикторский использует ее для описания абстрактных категорий сознания — в частности, для объяснения разницы между историческим и аллегорическим планом мысли. Строительные ассоциации доходят до весьма детального описания действий мастера-строителя, в котором, возможно, оказались запечатлены наблюдения за реально производимыми работами.

В свою очередь, сообщения о действительном строительстве материального здания порой сопровождаются метафорическим осмыслением его как внутреннего созидания. Виконт Гетенок, задумавший перестроить свой замок, обращается за советом к монахам близлежащего монастыря, чтобы узнать, «… в какой день и час, и на каком основании» ему лучше всего начать свою постройку. Монахи же дают ему на это риторический ответ: «Христос есть всему наилучший фундамент, и что выстроено на нем, не может упасть». Такая фраза может быть понята двояко: во-первых, как моральное наставление, призывающее обратиться от повседневных забот к ценностям веры (в словах явно угадывается евангельская цитата о «надежном камне» в основании дома); во-вторых, как совет выстроить церковь (как следует из грамоты, эти слова нужно трактовать именно так — далее виконт обещает, расширив замок, отдать часть его под приорат монастыря).

Рекомендуем по этой теме:
16061
5 книг о готическом соборе

Спасение души нередко формулировалось заказчиками в качестве причины, побудившей их к строительству. В некоторых случаях более пространные оговорки дают понять, что речь здесь не только об ожидаемой награде за благое начинание: сам процесс созидания храма осмысливался как преобразующий душу заказчика, приводящий ее в более совершенное состояние. Так, нередко инициатор строительства находит нужным заметить, что ему нравилось заниматься этим делом; что само строительство и украшение церкви было воплощением его сокровенных мечтаний. Такие замечания не имеют ничего общего с лирическим отступлением, бесцельным описанием эмоций. Их смысл функционален: они свидетельствуют о слиянии воли заказчика с Божьей волей и, соответственно, фиксируют сам ход строительства как процесс выстраивания, упорядочения, иначе говоря, спасения души. Петр Дамиани описывает это через сопоставление материального и духовного храмов: по его словам, тот, кто возводит Господу материальный храм, получает его помощь в созидании храма внутреннего. Процессы внешнего и внутреннего строительства оказываются связанными, и земное возведение человеком церкви находит прямое отображение в созидательной работе души.

Заказчик старается не только для себя самого, но и для своей семьи: ради спасения душ родственников, как живых, так и усопших — подобные формулы нередко встречаются в документах. При упоминании членов семьи часто специально указывается их единодушие в желании строительства: заказчик принимает решение по их совету, опираясь на их содействие и одобрение. Нечто подобное можно отметить и в отношении церковной (прежде всего монашеской) общины, когда решение аббата сопровождает оговорка «по совету братьев» и деяние свершается в память предшественников. Вовлекая в круг сочувствия и единомыслия (а часто и содействия) своих ближайших спутников и вспоминая об усопших, заказчик делает их соучастниками своего волевого акта, распространяя на них и награду. Кроме того, своим решением он дает возможность мастерам проявить таланты. Начатое им дело побуждает других лиц внести свои пожертвования на строительство. В «Книге о делах, свершенных за время правления» аббата Сугерия особенно ярко описан процесс объединения самых разных людей вокруг создания новой церкви Сен-Дени, и в центре этой сферы притяжения — деятельная личность аббата. В этом отношении заказчик явственно предстает как aedificator — податель доброго примера, способствующего спасению ближних. Здесь можно отметить соприкосновение разобранного выше «внешнего» (в отношении человеческой общности) и «внутреннего» (в отношении души) упорядочивания, одинаково увязанных с возведением здания церкви.

Строительство церкви как дар

Строительство церкви осмысливалось его инициатором как дар Богу и святому патрону (если быть точнее — Богу через посредничество святого) — об этом свидетельствуют многие источники, как письменные, так и визуальные. Прежде всего здесь, наверное, стоит вспомнить о надписях. Следуя древнеримской традиции, заказчики раннего Средневековья и эпохи Каролингов нередко оставляли на фасадах зданий (иногда в интерьере — как в Ахенской капелле) пространные посвятительные формулы, где созданный по их воле храм представал как дар. В раннесредневековых надписях действие заказчика бывает прямо передано глаголом «дарю» — offero. В этом действии происходило соединение церкви-личности и церквиздания: святой как бы принимал творение заказчика и делал его своим. Сам акт этого соединения свершался во время таинства освящения церкви. Визуально же (в сюжетах церковных росписей и рельефов) он представал как передача церкви-произведения заказчиком святому из рук в руки. На таких изображениях заказчик обычно держит в руках уменьшенную модель храма (или той детали, которая обязана ему своим появлением, — алтаря, витража, резной капители), протягивая ее Христу, ангелам или святому патрону церкви. Таков, например, рельеф капители Нотр-Дам дю Пор в Клермон-Ферране, изображающий заказчика Стефана, который протягивает скульптурную деталь ангелу. Изображение сопровождается надписью, не оставляющей сомнений в том, что человек, представленный как даритель, именно заказчик: IN ONORE ST MARIAE STEPHANUS ME FIERI IUSSIT (Стефан приказал сделать меня в честь Святой Марии).



Строительство церкви и дарения в ее пользу в текстах описываются как благодеяния одного порядка: так, в истории коллегиальной церкви Сент-Обен в Намюре, восстановленной графом Альбером, постройка им монастырских зданий для регулярных каноников и пожертвования недвижимости перечисляются одно за другим в описании благочестивых поступков графа. Здание храма, выстроенное графом заново, дарится им церкви — «святому месту» — точно так же, как земли и прочая недвижимость.

Таким образом, церковь-произведение, интересующая нас как объект приложения активности заказчика, при всем отмечавшемся нами выше синкретизме понятия «церковь» может быть вычленена как отдельная составляющая и в пространственно-временном плане: здание церкви является таковым до оформления «дара» (то есть до освящения храма). Всегда возникавшая необходимость в переосвящении церкви после ее реконструкции может быть рассмотрена и как необходимость закрепления нового или возобновленного дара заказчика.

Строительство церкви и устройство посмертной судьбы

Вернемся к двум упомянутым выше аспектам осмысления действий заказчика: строительство церкви как спасение души и церковь как дар Богу и святому. Эти моменты, как правило, более или менее явным образом связаны в тексте документа: желаемое спасение души ожидается в виде непосредственного воздаяния за дар. Логика do ut des нередко проявляется во вступительных формулах грамот о строительстве церквей, например таких: «…когда мы жертвуем что-либо свое святым местам, то ожидаем воздаяния и правосудия Господа, сказавшего: „Подавайте милостыню, и да будет мир с вами“…»; в одном из стихов, размещенном Сугерием на алтаре Сен-Дени, он обращается к святому Дионисию с просьбой облегчить его попадание на небеса (camera coeli) в обмен на новое обиталище (novam cameram), выстроенное им для святого.

Спасение после смерти осмысливалось как переход в Царствие Небесное. Земная церковь считалась его прообразом (или образом Небесного Иерусалима из «Откровения» Иоанна Богослова). По всей видимости, эта параллель была естественна и понятна не только адептам ученой культуры, но и всякому человеку, посещавшему мессы и проповеди.

Эсхатологическим символизмом были проникнуты многие обычаи и ритуалы Средневековья. Традиция, по которой всякий правоверный христианин должен был упокоиться после смерти если не в самой церкви, то по меньшей мере в прилежащей к ней освященной земле, несет на себе отпечаток этого символизма. Храм, который строил заказчик, был прообразом чаемого им Царствия Небесного. Возводя его, он не просто занимался благодеянием, но и выстраивал модель желаемой судьбы. Нередко заказчик заранее предполагал церковь местом своего будущего упокоения и строил ее именно с такой целью. А если эта цель им и не формулировалась специально, то все равно погребение человека в им лично выстроенном храме казалось современникам наиболее естественным. Символические параллели, подразумевающие взаимосвязь ритуализированных действий в дольнем мире и событий в мире ином, характерны для средневековой культуры (если не сказать — для религиозной культуры вообще). Локализации тела внутри прообраза Царствия Небесного должно было отвечать перемещение бессмертной души в рай. О такой «инсценировке» посмертной судьбы косвенным образом свидетельствуют некоторые exempla — поучительные истории, вставляемые священниками в проповеди. Целая серия этих рассказов посвящена своего рода неверным проекциям — то есть случаям, когда похороненным в церкви оказывался человек, не заслуживший спасения, и это становилось причиной конфликта с потусторонним миром: тело грешника, похороненного в церкви, во время богослужения неведомая сила выкидывала вон из церкви; призрак ростовщика, похороненного в храме, являлся ее служителям с упреками в том, что, несмотря на «правильное» захоронение, он попал не в рай, а в ад; святой являлся во сне священнику с требованием удалить тело грешника из церкви и т. д. Нередко смиренность в сознании собственных грехов мешала мирянину претендовать на место внутри церкви, и он завещал хоронить себя в ее преддверии — или такое решение принималось за него.

Рекомендуем по этой теме:
129945
5 мифов о западном Средневековье

Кроме того, как уже говорилось, возводимая церковь осмысливалась заказчиком как дар, адресованный Богу через посредничество святого. Обмен дарами был важной коммуникативной составляющей в средневековом мире, и общение с миром иным часто выстраивалось по тем же законам. Всякий дар требовал адекватного ответа; сама его форма нередко служила подсказкой тому, каково должно быть воздаяние (вспомним упомянутый выше стих Сугерия: небесное пристанище выспрашивается им в обмен на земное «обиталище», выстроенное для святого). Потому в дарении образа Небесного Иерусалима было заключено и подспудное ожидание возвратного дара в виде действительного Царствия Небесного.

Итак, мы попытались выявить некоторые глубинные культурные основы, которые проявлялись в деятельности средневековых заказчиков: по меньшей мере они обнаруживают себя в текстах интересующей нас эпохи, представляющих осмысление этого феномена. Выявить их было тем более важно, что в рамках самой средневековой культуры специфика конкретной деятельности заказчика, как правило, не привлекала устойчивого внимания, уступая более глобальному осмыслению его действий как созидания храма. Религиозный характер большинства документов, на которые мы сейчас вынуждены опираться, конечно, во многом определяет характер и ориентиры их повествования. Но поскольку здание церкви — объект, неотделимый от религиозной культуры, такая перспектива осмысления представляется необходимой и для нас. Созидание храма предстает исключительно важным деянием для человека, связанным с осмыслением и внешней репрезентацией как своей индивидуальной судьбы, так и общественной роли. Этот процесс происходит в форме коммуникации с трансцендентным миром: здание является одновременно даром, призванным вызвать благорасположенность вышних сил, и посланием, свидетельствующим о нравственном улучшении созидателя и его усердии в исполнении своей земной роли.

Одновременно коммуникативная составляющая присутствует и в отношении к людям. Созидатель церкви вносит порядок в человеческую общность, побуждает многих присоединиться к процессу созидания и — посредством своей деятельности — адресует людям также некоторое послание, характеру которого мы уделим внимание в свое время.