Довольно рано цифровое пространство стало восприниматься как поле демонстрации жизни. Это заметно даже на интуитивном повседневном опыте почти каждого пользователя. Мы используем коммуникационные сервисы, чтобы общаться с друзьями, приятелями, коллегами. Мы подгружаем огромное количество приложений, инструментов и сервисов, для того чтобы осуществлять повседневные или профессиональные практики: покупать билеты, путешествовать, планировать день.

В конечном итоге любой наш шаг в цифре — это демонстрация презумпции присутствия, жизни. Но, как заметили исследователи, и среди них Майкл Антфилд, цифра быстро стала пространством не только репрезентации жизни, но и репрезентации смерти. Понятно, что ни жизнь, ни смерть в цифре на самом деле не существуют как феномены, это всегда репрезентация.

Тем не менее вокруг существует много сервисов, которые работают как виртуальные кладбища. Условно похоронить там можно и знакомого, действительно умершего, и какую-нибудь известную личность, вокруг которой есть мистика, связанная со смертью. Есть виртуальные кладбища домашних животных, которые прекрасно работают для скорбящих хозяев собак, кошек, особенно в ситуации, когда офлайн подобные захоронения не очень легитимны.

Рекомендуем по этой теме:
50007
Социология смерти

Давайте посмотрим на феномен некролога. Мы его знаем, он достаточно классический. СМИ переносят в онлайн эту практику производства надгробных речей, но в блогах, социальных медиа, микроблогинговом пространстве люди делают то же самое. Достаточно умереть кому-нибудь в большой степени известному или даже в малых сообществах именитому, как появляются абсолютно интуитивные скорбящие высказывания, распространяющиеся синхронно вирусным образом. Социальные медиа превращаются на время в место поминок, поминовения и горевания.

Если мы посмотрим на социальные медиа более пристально, то увидим, что они не просто стареют — в этом обвиняют и Facebook, и Instagram, — но становятся кладбищами, пространством, где существуют мертвые, и их количество возрастает. И там же одновременно мы видим создаваемые мемориалы и прочие места горевания.

Если попытаться суммировать это пространство общения, которое всегда было привязано к чему-то связанному с жизнью, то оно часто оказывается коррелирующим с практиками прощания как минимум с мертвыми. Не стоит забывать, что существуют завещания, где передают цифровые данные, что существует репрезентация смерти в онлайн-играх. Смерть, как ни грустно, получила прописку в цифровом пространстве в полной мере.

Это никого специально не волновало до конца 2000-х годов, когда в медийном пространстве и одновременно научном поле появляется Майкл Массими, специалист в области человеко-машинного взаимодействия. Он задался вопросом, можно ли сделать цифровую среду центрированной на смерти. Не сделать все пространство пространством макабра, чтобы все было про смерть, а чтобы у людей было ощущение того, что цифра позволяет им горевать, скорбеть. Пространство, в которое можно перенести старые добрые ритуалы, дающие человеку или группе людей возможность терапевтировать себя. Пространство, в котором можно будет отыгрывать и прорабатывать смерть другого или даже планировать свою собственную. Задачей было придумать правила, регламенты или гайдлайн, который позволит дизайнерам, разработчикам и клиентами соответствующих приложений создавать локальные или глобальные механизмы, дающие человеку ощущение, что смерть для цифры — это феномен, с которым можно взаимодействовать.

Поскольку Массими — специалист по интерфейсам (он приложил руку к созданию корпоративного мессенджера Slack), в его задачу входил ответ на два вопроса. Прежде всего, это необходимость создания глобальных рекомендаций для любых разработчиков и ответ на этический вопрос, как перевести такое антропологическое и очень личное событие, как смерть, в систему знаков и символов, которую можно обработать с помощью машинной логики. То есть как объяснить машине, что такое смерть, чтобы она могла проработать функциональные решения, которыми смогут пользоваться люди, которые действительно хотят запрограммировать умирание, либо те, кто хочет скорбеть по умершему.

Второй вопрос был связан с тем, что существуют локальные традиции отношения к смерти. Мы прекрасно понимаем, что даже сейчас в разных культурах это отношение может сильно различаться. Это означает, что единый гайдлайн должен быть не просто этическим словарем, как правильно программировать смерть, а он должен быть гибким и работать на метауровне, то есть для всех культур.

Массими с 2008–2009 годов разрабатывал такие рекомендации. Его задачей было общаться с пользователями, пытаться работать с танатологами — людьми, изучающими смерть. В том числе Массими работал с представителями социальных и гуманитарных наук, которые работают в области digital death studies, то есть изучения того, что такое цифровая смерть. У сообщества гуманитариев возникло понимание того, что Массими делает. Несколько исследователей, в частности Пэм Брикс и Лиза Томас, решили описать, что такое танатосенситивная цифровая среда не с точки зрения веб-разработки, не с точки зрения того, как это будет описано с помощью языков программирования, а дать определение на уровне этики, на уровне социальных паттернов и фреймов.

Рекомендуем по этой теме:
9847
Мемориализация внезапной смерти

Они сказали, что танатосенситивность — это последовательное движение в следующем направлении. Прежде всего, это создание логик курирования производства артефактов о себе, я-артефактов, которые позволят или будут позволять людям создавать какое-то корректное желаемое повествование, используемое в рамках памятования. То есть я сейчас должна иметь инструменты, сервисы и возможности, для того чтобы создавать автомемориал еще при жизни. Это может принимать разные формы.

Мы можем получать сервисы, которые позволяют вытаскивать весь наш пользовательский контент из всех социальных медиа. Мы можем получать инструменты, которые позволят создавать аналоги фотоальбомов или других альбомов, которые передаются по наследству и рассказывают о чем-то очень важном и ценном. Человек должен это уметь делать при жизни, если есть такое желание. Но это необязательно, производство автовоспоминаний не должно вступать в противоречие с политикой крупных цифровых компаний вроде Facebook или Twitter, которые обладают правом на удаление записей при дезактивации аккаунта после смерти.

Артефакты можно использовать, чтобы мемориальные нарративы создавались и вокруг человека. То есть не только я припоминаю себя и выстраиваю удивительную непротиворечивую или, наоборот, полную приключений картинку собственной жизни, но и меня надо припоминать. Это означает, что у сервисов, которые связаны с общением на уровне микрогрупп, должна быть возможность самостоятельно запоминать, припоминать, архивировать, отыгрывать воспоминания. Причем мы должны иметь в виду, что разные люди по-разному припоминаются, а значит, нужно придумать разные стратегии. Кто-то хочет скорбеть путем создания закрытых аккаунтов, которые ничего не могут делать, — аккаунтов-памятников. Кто-то хочет иметь возможность создать интерактивное кладбище. Кто-то может захотеть создать цифрового двойника.

Все эти практики могут быть использованы для animating the death, то есть для создания реминисценций, каким-то образом взаимодействующих с теми, кто остался на этой бренной земле, чтобы у людей была возможность общаться с умершим. Это скорее создание видимости общения. В ряде современных приложений вам предлагают еще прижизненно настроить отложенный постинг. Вы можете написать миллион статусов, которые будут опубликованы после вашей жизни с определенной последовательностью, и у ваших читателей будет ощущение, что вы с ними общаетесь. Правда, отложенный постинг редко предполагает, что аккаунт может ставить лайки или делать репосты, но ощущение, что человек присутствует в актуальной жизни, есть.

Мы знаем, что сейчас активно работают над созданием в той или иной степени самообучающихся чат-ботов. Есть несколько приложений на стадии бета-тестирования, которые еще больше развивают эти идеи и предлагают создавать настоящих виртуальных двойников. Они будут иметь вид цифрового аватара, полностью визуально повторяющего облик умершего, с которым можно будет общаться посредством технологий, похожих на Skype. То есть будет возможность позвонить по ту сторону нашего бренного и тленного мира и пообщаться с умершим родственником.

Из тех примеров, которые я привожу в дополнение к высказываниям Брикс и Томас, уже понятно: то, что почти десять лет назад предложил Массими, работает. Разработчики и дизайнеры включились в создание специального блока коммуникационных сервисов, которые обрабатывают смерть. Но есть одна загвоздка.

Поскольку всегда, когда мы говорим о цифре, мы говорим о смерти не физической, а социальной, то и вопрос бессмертия тоже решается социальным образом. Вам предлагают вечно пролонгировать себя как общающегося субъекта. Но как только вы начинаете создавать вместо себя аккаунт, или чат-бота, или еще какую-то программу, которая будет действовать post mortem, после вашей смерти, вы передоверяете свое социальное присутствие цифровой вещи. Это не вы, живой человек, будете действовать — это будет действовать цифровая вещь. Примерно то же самое происходит при жизни, потому что ваш аккаунт не равен вам в офлайн-реальности.

Когда мы говорим о пространстве Facebook, это пространство цифровых вещей, а не людей. Но за этими цифровыми вещами стоят живые персонажи. И мы обычно, когда пишем условному Васе, понимаем, что аккаунт Васи — это не Вася, но за этим аккаунтом стоит тот же самый Василий Иванович, к которому мы обращаемся. В случае с существованием post mortem и такого рода танатосенситивностью мы передоверяем свою жизнь цифровым вещам. Это означает, что танатосенситивность цифровой системы — это выход за пределы антропоцентризма. То есть это разговор о том, что цифра может быть адекватной, чтобы говорить о смерти, только если вы в какой-то момент решите, что вы больше не люди, которые живут и умирают, а вещь. Смерть для нее — моральное устаревание или поломка. А в цифре есть undo, backup, все можно восстановить.

Если вернуться к Массими, чтобы завершить мое повествование, надо сказать, что он все-таки создал эти рекомендации. Именно благодаря наличию этих рекомендаций мы действительно имеем эти сервисы и поворот от антропоцентризма к вещизму. Эти рекомендации интересны потому, что они фиксируют высокую степень развития продуктовой или отраслевой этики внутри компьютерных наук. Если их суммировать, то рекомендации такие: скорбь — это необязательно то, что сопровождает умирание. Во-первых, возможно, человек, который программирует свою смерть, или его родственники вовсе не захотят скорбеть, поэтому соответствующие коммуникативные сервисы необязательно должны погружать нас в уныние, тоску и горе.

Во-вторых, далеко не всегда люди хотят общаться, когда сталкиваются со смертью. Иногда вместо того, чтобы общаться, они хотят молчать, они хотят производить некоторый мутизм, поэтому, когда вы постоянно напоминаете о годовщинах смерти, как это происходит в любом сервисе, это может быть антитерапевтично. Они не хотят постоянных поминок, они не хотят вспоминать. Это надо учитывать, когда вы придумываете механики сервисов.

В-третьих, у сервисов должна быть возможность для разного сторителлинга — с помощью картинок, видео, с помощью аудиальных сообщений и мемориальных статусов. Этого должно быть много, потому что есть люди, имеющие по-разному активированные сенсорные системы, по-разному работающие аттракторы, и нужно удовлетворять их желания, потому что смерть — это то, что нужно терапевтировать.

В-четвертых, физическая смерть для цифры не так страшна, как социальная. Именно социальная смерть прекращает общение, поэтому как разработчики, как люди, работающие в рамках инжиниринга этой среды, вы должны об этом помнить. Для родственников самое страшное — тленность и бренность человека, потому что вместе с человеком умирает все, остаются только следы, в том числе цифровые. Для разработчиков все только начинается, и радость от этого нужно демонстрировать умеренно. Социальная жизнь, которая может продолжаться после жизни, должна быть построена на очень аккуратных и гибких интерфейсах, настраиваемых не только по умолчанию самими создателями сервисов, но и пользователями. Все должно быть не просто интерактивно, а очень партиципаторно.

Люди часто хотят общаться с мертвыми. Это может выглядеть несколько странно, если это не предусмотрено в культуре (например, за пределами практики ритуала поминок). Это может выглядеть как вечное возвращение, как что-то очень болезненное, но люди это делают. Отвечая на вопрос, общаетесь ли вы с мертвыми френдами в Facebook, люди говорят очень разное. Нельзя стигматизировать ни тех, кто отказывается от мертвых в своей цифровой жизни, ни тех, кто постоянно центрирован на этой теме. Нужно относиться с уважением и к той и к другой практике.

Танатосенситивность не просто центрированность на смерти, но представление о том, что жизнь и смерть — это взаимозависимые экзистенциальные понятия. И если мы попытаемся понять, как представить, репрезентировать, рассказать, описать образ смерти с помощью цифровых инструментов, может быть, мы поймем, что для человека жизнь в цифре.