В современном мире очень сложно ориентироваться в политике. Политическая философия помогает нам только отчасти, потому что в современной политической философии существуют разные языки, которые она предлагает использовать, чтобы мы ориентировались в политической реальности.

Например, Мишель Фуко — это один из ключевых мыслителей в континентальной традиции, он предлагает нам думать о политической реальности в терминах оппозиции между властью и безопасностью. С его точки зрения, современное капиталистическое общество — это общество, которое настаивает на том, что приоритетом в политической жизни является безопасность, контроль всего над всеми. Такое общество тотального контроля совершенно не оставляет простора для нашей свободы, для того, что интересно нам в жизни. Выбор, который он предлагает сам, — это движение в сторону власти, в сторону овладения реальностью, причем не отдающего отчета и сознательно не желающего отдавать отчета о том, что в этом случае будет происходить с людьми, которые не такие, как мы, с которыми хорошо бы о чем-то предварительно договориться.

Несмотря на то что Фуко — ведущая фигура в современных дискуссиях, он является одним из длинной-длинной традиции, восходящей, с одной стороны, еще к Макиавелли и, с другой стороны, к Гоббсу. У Макиавелли представление о политической реальности как о динамическом процессе, о политике как вопросе о власти. У Гоббса, с другой стороны, приоритет отдается сохранению жизни, безопасности.

Гоббсианская традиция социального договора также является очень влиятельной. Она гораздо меньше представлена в нашей стране, это перекос, на который необходимо обращать внимание. Но эта традиция чрезвычайно влиятельна в Соединенных Штатах Америки, в Великобритании, в последние годы даже в тех странах, которые долгое время были форпостами того, что называется континентальной философией, — во Франции, Германии. Этот стиль мышления отличается от того, что нам предлагает Фуко. В этом способе мышления о политической реальности главным приоритетом является необходимость договориться со своим политическим оппонентом. Политическая реальность мыслится как нечто, возникающее на основании общей речи, общего языка. Это исключает силовое решение политических проблем. По крайней мере, в идеале она исключает, и вопросы о власти, о доминировании, о господстве оказываются вытесненными на периферию нормативной политической философии.

Немного непонятно, когда мы судим о языках политической реальности, находясь в России, потому что фактом является то, что в нашей стране понимание политики в духе Фуко всем гораздо понятнее, интереснее и гораздо более интенсивно изучается, чем альтернатива. Но и то и другое понимание политической реальности имеет свои недостатки, в частности не просто абстрактные, а которые имеют прямое отношение к нашей ситуации, к тому, что мы пытаемся сегодня сориентироваться в том, что происходит в нашей жизни.

Когда мы говорим о нормативной политической философии, она кажется нам крайне далекой от нашей жизни, абстрактным идеалом. Кажется, что эти люди говорят вовсе не о тех вещах, которые нам интересны. Они говорят о том, что все должно быть устроено по правилам. Но нам не нравится играть по правилам, мы считаем, что это неинтересно. Более того, в нашей традиции правила воспринимаются как-то, что нам навязывают, это часть бюрократического механизма. И мы все знаем, что правила, которые спускаются сверху, обычно глупые. Мы их не любим, они нас страшно раздражают. Такое отношение к закону и к тому, чтобы играть по правилам, естественным образом не дает нормативной политической философии развернуться на нашем пространстве. Мы не готовы таким образом мыслить о политике.

Виднейшим представителем постструктурализма, континентальной философии является Мишель Фуко. Он один из ряда мыслителей, туда же относятся Ханна Арендт, Жиль Делёз, Жак Деррида, Нанси, Джорджо Агамбен и многие другие. Все эти имена у нас гораздо лучше известны, чем такие имена, как Филипп Петтит или даже Исайя Берлин, у которого есть прямые связи с нашей историей.

Почему занятия политической реальностью в духе континентальной традиции, с одной стороны, понятны, приветствуются у нас и очень популярны, а с другой стороны, малоплодотворны? На мой взгляд, это видение реальности, которое мыслится как открытие в рамках континентальной традиции, на самом деле совершенно естественно для нашей традиции, для нашей истории. Оно не является здесь открытием, это подтверждение статуса кво.

Во Франции или Германии центры континентальной мысли возникают на фоне порядка в жизни, свойственного истории этих государств, почти геометрическому порядку французского абсолютизма, хорошо известной всем немецкой приверженности к порядку. Континентальная мысль выстраивает себя как оппозиция к очень важным элементам их собственной реальности, которые получают слишком большое значение. Это значение пытается компенсировать либо превзойти, отвергнуть континентальная мысль. Говоря просто, они работают против порядка, поэтому она нам так понятна: в наших условиях никто не любит порядок. Это относится ко всем уровням нашей реальности. Порядок не любят ни те, кто наверху, ни те, кто внизу, он нам кажется неинтересным.

Рекомендуем по этой теме:
11119
Скрытые издержки диктаторства

Континентальная мысль так популярна у нас, потому что она говорит нам о политической реальности именно так, как мы хотим, чтобы она говорила. Интересные вещи в политической реальности происходят помимо порядка. Но когда мы импортируем континентальную мысль в наши условия и континентальная мысль говорит о том, что все интересные вещи происходят помимо порядка, то это является подтверждением статуса кво, который у нас и так существует. То есть никакого порядка у нас и не было, он используется исключительно для того, чтобы утверждать сильную власть. Только в этом смысле порядок кого-то интересует — чтобы кого-то подчинить себе, а вовсе не для того, чтобы договориться с кем-то. В этом смысле континентальная философия просто утверждает то, что у нас уже есть, она малоплодотворна.

Так что нам делать? Как сориентироваться? И в этой ситуации, на мой взгляд, имеет смысл сделать достаточно контринтуитивную вещь — вернуться из современности, для того чтобы лучше понимать современность. Вернуться к началам философии, к классической философской традиции. Но этот шаг должен быть понятен, если мы действуем в рамках континентальной философии. Современное несовременно всегда в рамках этой традиции. Для того чтобы понять, что происходит и как ориентироваться, нужно сделать этот несовременный жест — вернуться к классической философии, например к Платону и Аристотелю.

В первой книге аристотелевской «Политики» мы встречаем знаменитый пассаж, где Аристотель дает определение человеку. С одной стороны, известно, что человек — это политическое животное. Другое эквивалентное определение: человек — это существо, обладающее речью, логосом. Аристотель продолжает этот пассаж, объясняя, чем речь, логос, отличается от голоса: голос способен выражать чувство удовольствия и страдания, речь способна на гораздо большее. Но интересно, что Аристотель не говорит нам: «Она способна делать бесконечное количество вещей». Он называет конкретные вещи, на которые способна человеческая речь. Она способна дать нам возможность говорить о том, что полезно и вредно, о том, что справедливо и несправедливо. И он повторяет это через две строчки в том же порядке, немного меняя слова.

Таким образом, Аристотель называет две возможности человеческой речи. Одна из них связана с тем, что мы говорим о благе, о своем благе, о том, что нужно в этом мире именно нам, почему мы живем в этом мире, какой смысл нашего участия в этом мире, чтобы он был понятен нам, а не предложен со стороны. Это речь о том, что в классической философии называется своим благом. И другая возможность человеческой речи — это справедливость. Но если вернуться к грекам, справедливость у них всегда определяется как чужое благо. Две возможности человеческой речи называет Аристотель: речь о своем благе и речь о чужом благе. Но как мы можем говорить о чужом благе? Мы должны иметь возможность договориться с чужим человеком, найти общий язык, который будет уже не только наш, но и его тоже, чтобы мы могли договориться о справедливости.

С точки зрения классической философии человек определяется как существо, способное к двум фундаментальным возможностям речи: речи о своем и речи на общем языке. И философия есть не что иное, как радикальные исследования одной и другой возможности. И в этом смысле то, что делает континентальная философия в XX веке, — это радикальная попытка найти свою речь, в терминах Хайдеггера собственную речь. Это речь, которая последовательно отвергается. Аналитическая философия, которая пытается сделать радикальное движение в сторону нахождения общей речи.

То, что мы видим как результат развития философии в XX веке, — это две совершенно выдающиеся по своим успехам школы мысли. Одна из них предоставила нам ранее неизвестные возможности того, как мы можем говорить о своем, предлагает нам поэзию своего. Другая школа предлагает чрезвычайно тонкий аппарат и возможности построения общей речи. Но мы должны, чтобы не оказаться в дезориентированном положении, вернуться к классической философии и понять, что человек — это существо, которое предполагает одинаковое владение и своей речью, и общей речью.