Совместно с издательством Corpus мы публикуем отрывок из книги «Сталин. Жизнь одного вождя» доктора исторических наук, специалиста по политической и экономической истории СССР 1920-х — 1960-х годов Олега Хлевнюка о роли Сталина в репрессиях 30-х годов, поражениях и победах в Великой Отечественной войне и других событиях, определивших облик России в XX веке.

[…]

Сталинская предвоенная стратегия потерпела крах. Избежать войны не удалось. Более того, она начиналась в таких неблагоприятных условиях, каких вряд ли кто-либо мог ожидать накануне столкновения. Открыто упрекнуть Сталина в просчетах никто не смел. Однако он не мог не понимать, что такие мысли неизбежно возникали и у его соратников, и у десятков миллионов советских людей.

Создание ГКО

Действия Сталина в первые дни войны можно назвать лихорадочными, беспорядочными и реактивными. Не владея ситуацией, не умея руководить войсками, Сталин пытался просто что-то предпринять, потому что ничего не делать было невозможно. В основном это были отчаянные и неадекватные попытки нанести контрудар, которые часто, если не в большинстве случаев, ухудшали положение и вызывали новые жертвы.

Сталин, судя по всему, вполне осознавал, как велика была угроза, нависшая над страной. Существуют убедительные доказательства того, что уже в первые дни войны Сталин пытался договориться с Гитлером, уступив ему ряд советских территорий на западе СССР в обмен на прекращение боевых действий. По поручению Сталина Берия организовал встречу своего представителя с посланником союзной Германии Болгарии. Перед дипломатом с надеждой на передачу Гитлеру были поставлен вопрос об условиях мира: на какие территории претендует Германия? Судьба этой инициативы неизвестна. Скорее всего, болгарский посланник просто не стал ввязываться в посредничество. Однако такое прощупывание почвы говорит о многом. Даже если это был маневр, направленный на то, чтобы ослабить наступательный порыв немцев, очевидно, что Сталин осознавал угрозу поражения.

Об этом же свидетельствовали и другие факты. Наряду с широкой мобилизацией в Красную армию и подготовкой новых рубежей обороны уже в первые дни войны началась массовая эвакуация. Причем вывозу подлежали не только население и материальные ресурсы из фронтовых районов. Осуществлялась секретная, но очень показательная эвакуация столицы, все еще находившейся на значительном отдалении от боевых действий. 27 июня 1941 года Политбюро утвердило постановление о срочном (в трехдневный срок) вывозе из Москвы государственных запасов драгоценных металлов, драгоценных камней, Алмазного фонда СССР и ценностей Оружейной палаты Кремля. 28 июня столь же срочно было решено эвакуировать денежные знаки из московских хранилищ Госбанка и Госзнака. 29 июня принимается решение о переводе в тыл аппаратов народных комиссариатов и других руководящих учреждений. 2 июля Политбюро постановило вывезти в Сибирь саркофаг с телом Ленина, 5 июля — архивы, прежде всего архивы правительства и ЦК партии. Один из функционеров, вызванный днем 26 июня к Сталину, вспоминал: «Сталин выглядел необычно. Вид не просто усталый. Вид человека, перенесшего сильное внутреннее потрясение. До встречи с ним я по всяким косвенным фактам чувствовал, что там, в приграничных сражениях, нам очень тяжко. Возможно, назревает разгром. Увидев Сталина, я понял, что худшее уже случилось». Последующие несколько дней не принесли облегчения. Сталин все в большей мере осознавал тщетность своих приказов и степень неуправляемости армии.

Всего через неделю после начала войны в Москву стали поступать тревожные известия о тяжелейшем положении Западного фронта и сдаче столицы Белоруссии Минска. Связь с войсками в значительной мере была утрачена. В Кремле наступила тяжелая пауза. 29 июня впервые с начала войны в кремлевском кабинете Сталина не было зафиксировано заседаний. По свидетельству Микояна, вечером у Сталина собрались Молотов, Маленков, Микоян и Берия. Скорее всего, встреча состоялась или в кремлевской квартире Сталина, или на его даче. Сталин позвонил Тимошенко. Вновь безрезультатно. Военные не владели ситуацией. Встревоженный Сталин нарушил привычный распорядок и предложил членам Политбюро поехать в Наркомат обороны. Здесь он лишний раз убедился в том, что катастрофа приобрела огромные размеры. Сталин обрушился на генералов с упреками и обвинениями.

Не выдержав напряжения, начальник Генерального штаба Жуков разрыдался и выбежал в соседнюю комнату.

Успокаивать его отправился Молотов. Эта сцена, видимо, отрезвила Сталина. Он понял, что давить на военных бесполезно. Выходя из здания Наркомата обороны, Сталин, по свидетельству Микояна и Молотова, сказал: «Ленин оставил нам великое наследие, мы — его наследники — все это просрали».

Крепкие выражения и грубость для Сталина не были редкостью. Однако в данном случае они отражали действительно высокую степень смятения. Из Наркомата обороны Сталин, судя по всему, уехал на дачу. На следующий день, 30 июня, Сталин не появился не только в своем кремлевском кабинете, но вообще в Москве. В ситуации нараставшей катастрофы такая самоизоляция могла иметь критические последствия. Огромная управленческая машина, выстроенная под Сталина, в его отсутствие неизбежно давала сбой. Нужно было что-то делать. Инициативу взял на себя Молотов, старший в неформальной иерархии членов Политбюро. По словам Микояна, Молотов заявил: «У Сталина такая прострация, что он ничем не интересуется, потерял инициативу, находится в плохом состоянии». Косвенно это подтвердил много лет спустя сам Молотов в беседах с Чуевым: «Дня два-три он не показывался, на даче находился. Он переживал, безусловно, был немножко подавлен». Очевидно, что память изменила Молотову в деталях: Сталин оставался на даче более короткий срок, чем два-три дня. Однако в условиях катастрофического начала войны даже короткое отсутствие вождя, естественно, воспринималось как критическое.

Встревоженный Молотов решил действовать. Он вызвал на совещание Берию, Маленкова и Ворошилова. Речь, конечно, не шла о формальном или фактическом оттеснении Сталина от власти. Соратники ломали голову над тем, как «выманить» Сталина с дачи, заставить его вернуться к делам. Задача была непростой. Заведенный порядок не предполагал визитов на сталинскую дачу без приглашения. В чрезвычайной ситуации такой несанкционированный визит мог восприниматься Сталиным особенно болезненно. Не менее сложно было сформулировать причину такой поездки. Открыто сказать Сталину, что его депрессия угрожает безопасности государства, никто бы не решился. Однако поднаторевшие в политических интригах члены Политбюро придумали блестящий ход. Они решили все вместе (обязательно вместе!) поехать к Сталину и предложить ему проект создания высшего органа власти на военный период — Государственного комитета обороны во главе с самим Сталиным. Помимо Сталина, в ГКО предлагалось включить четверку разработчиков проекта. Молотов назначался первым заместителем председателя ГКО.

Теперь все получалось гладко и убедительно. Для визита к Сталину существовала веская причина, никак не связанная с тем, что он не появлялся на рабочем месте. Предложение о создании ГКО во главе со Сталиным демонстрировало не только решимость продолжать борьбу, но и преданность соратников вождю. Коллективная поездка позволяла сгладить возможное негодование Сталина.

Когда план был согласован Молотовым, Маленковым, Ворошиловым и Берией, в кабинет Молотова позвали Микояна и Вознесенского. Они были двумя членами руководящей группы, которых «четверка» решила не включать в ГКО. Однако на дачу к Сталину Микоян и Вознесенский, демонстрируя единство рядов, должны были поехать.

Рассказ о том, что произошло на сталинской даче, оставил Микоян. Сталина, по его словам, делегация застала в малой столовой, сидящим в кресле. Он вопросительно посмотрел на соратников и спросил, зачем они пришли. «Вид у него был спокойный, но какой-то странный», — вспоминал Микоян. Выслушав предложение о создании ГКО, Сталин согласился. Небольшое препирательство вызвал проект «четверки» о персональном составе ГКО, озвученный Берией. Сталин предложил включить в ГКО также Микояна и Вознесенского. Однако Берия, уполномоченный «четверкой», изложил аргументы «против» — кто-то должен остаться на руководстве в СНК. Сталин не стал возражать.

Публикация мемуаров Микояна в 1999 г., подготовленная его сыном С. А. Микояном, в данном фрагменте содержит многочисленные изменения и вписывания в первоначальный текст, сохранившийся в архиве. С. А. Микоян явно старался создать впечатление об испуге Сталина. С этой целью в оригинальные диктовки А. И. Микояна были вписаны такие фразы: «Увидев нас, он (Сталин. — О. Х.) как бы вжался в кресло»; «у меня (Микояна. — О. Х.) не было сомнений: он решил, что мы приехали его арестовывать». Однако важно помнить, что эти акценты добавлены позднее и не принадлежат Микояну.

Мог ли Сталин быть испуган? Как трактовать совещание на даче 30 июня? Несомненно, это был кризисный момент в развитии сталинского единовластия. Как бы аккуратно ни вели себя сталинские соратники, они нарушили важные правила политического протокола диктатуры. Члены Политбюро приехали к Сталину, предварительно сговорившись между собой и по собственной инициативе. Они предложили принять важнейшее решение и настаивали на его принятии в том виде, в котором согласовали между собой. Принципиальное значение имело формальное подтверждение роли Молотова как второго лица в государстве и невключение в состав ГКО Вознесенского, которого Сталин в мае 1941 г. назначил вместо Молотова своим первым заместителем в СНК. Фактически соратники Сталина давали понять ему, что перед лицом смертельной угрозы необходима консолидация руководства, сложившегося после Большого террора, что новые перетряски в верхах, которые Сталин затеял накануне войны, должны прекратиться. Это был уникальный эпизод. Он знаменовал собой временное изменение характера диктатуры, появление военного политического компромисса, который был чем-то средним между предвоенной тиранией и сталинской лояльностью начала 1930-х годов.

Вынужденный для Сталина принцип компромиссных отношений в Политбюро действовал на протяжении почти всей войны.

Решение о создании ГКО, согласованное на даче у Сталина, на следующий день было опубликовано в газетах. Включение в состав ГКО только Сталина, Молотова, Берии, Ворошилова и Маленкова вовсе не означало, что остальные высшие руководители Политбюро утратили свое административное влияние. Микоян и Вознесенский выполняли важнейшие функции хозяйственного характера. Жданов полностью сосредоточился на обороне Ленинграда. Каганович в качестве наркома путей сообщения занимался железными дорогами, значение которых в условиях войны и эвакуации было трудно переоценить. В феврале 1942 г. Микоян, Вознесенский и Каганович были введены в состав ГКО. Образование ГКО дало толчок дальнейшему сосредоточению в руках Сталина формальных атрибутов высшей власти. 10 июля 1941 г. Ставка Главного командования, которую возглавлял нарком обороны Тимошенко, была преобразована в Ставку Верховного командования под руководством Сталина. 19 июля решением Политбюро Сталин был назначен наркомом обороны, 8 августа — Верховным главнокомандующим. Все становилось на свои места. Сталин возвращался к народу и армии в его привычном образе единовластного лидера, решительного и уверенного в победе. Важнейшую роль в этом «возвращении Сталина» сыграла его известная речь по радио 3 июля.

В отличие от Молотова, который 22 июня выступал в здании Центрального телеграфа, расположенного рядом с Кремлем, Сталин потребовал, чтобы трансляция его речи была организована прямо из Кремля. Перегруженные делами связисты были вынуждены исполнять эту бессмысленную прихоть. В здание Совета народных комиссаров срочно протянули кабели. Сталин, сидевший за столиком с микрофонами и бутылкой боржоми, зачитал выступление. Это обращение Сталина к народу было во многих отношениях уникальным. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои!» — уже это начало речи было непривычно и совсем не в сталинском стиле. Его специально отметили и запомнили многие современники событий. Прильнув к приемникам или вчитываясь в строки газетного репортажа, люди искали в словах Сталина ответ на главный вопрос: что будет дальше, как скоро закончится война? Однако ничего обнадеживающего Сталин не сообщил. Существенно преувеличив потери германской армии («лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты»), Сталин был вынужден признать, что «дело идет […] о жизни и смерти Советского государства, о жизни и смерти народов СССР». Тревожно звучали сталинские призывы к народу осознать «всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране», организовать партизанскую борьбу в тылу немцев, создавать отряды народного ополчения, вывозить или уничтожать все материальные ресурсы с территорий, которым угрожает захват противником. Сталин объявил начавшуюся войну всенародной и отечественной. Из всего этого следовал очевидный вывод — война будет тяжелой и долгой.

Пока же народу и особенно армии нужно было хоть как-то объяснить причины катастрофы, указать на очередных «козлов отпущения». Долго искать не пришлось. Вскоре было объявлено о полном развале Западного фронта и ошибках его руководства во главе с генералом Д. Г. Павловым, что однозначно говорило о направлении показательных репрессий. Павлов и ряд его подчиненных были преданы суду и расстреляны. Приказами, подписанными Сталиным, об этом широко оповестили армию.

Неумелый полководец

По данным советского Генерального штаба, с начала войны до 1 января 1942 г. Красная армия и Военно-морской флот потеряли убитыми, раненными и пленными 4,5 млн человек. Из них 2,3 млн числились пропавшими без вести и плененными. Скорее всего, эти цифры были неполными. Однако и они свидетельствовали о том, что армия, вступившая в бой с немцами 22 июня 1941 г., а также ряд новых частей, сформированных после начала войны, практически перестали существовать. Причины этой катастрофы нуждаются в дальнейшем изучении. Очевидно, что их было много. Свою роль сыграла недостаточная готовность к войне, неожиданность удара и связанные с ней массовые потери, военно-организационные преимущества вермахта. Несмотря на многочисленные примеры героизма и стойкости, трудно отрицать, что Красная армия была деморализована. Наконец, важнейшим фактором поражений была низкая дееспособность политического и военного руководства страны.

Невозможно терпеть дальше эту дикость, этот позор», — выговаривал Сталин подчиненным. Сам Сталин на начальном этапе войны немало времени проводил в телеграфной переговорной, которая была оборудована рядом с его кабинетом в Кремле. Это была сложная и неудобная линия связи, которая оказалась полезнее всего для историков — благодаря ей сохранились ценные записи переговоров. Руководство армией и тылом в значительной мере осуществлялось путем назначения уполномоченных. С их помощью Сталин собирал информацию и с разной степенью успешности боролся с постоянно возникавшими «узкими местами» на транспорте, в промышленности и т. д. Такая система руководства, видимо, была неизбежной в период поражений и дезорганизации. Однако она не могла работать эффективно. Штурмовые методы и латание дыр всегда проигрывали систематичности и регулярности.

Рекомендуем по этой теме:
5122
Террор по квоте

Сам Сталин, не имевший опыта руководства современной армией, опирался в значительной степени на «здравый смысл». Например, 27 августа 1941 г. он направил ленинградским руководителям такой совет об организации обороны:

[…] Дислоцировать танки КВ (самые современные на то время советские тяжелые танки. — О. Х.) через каждый километр в среднем, местами через 2 километра, местами через 500 метров, смотря по местности. За этими танками или между ними дислоцировать другие менее мощные танки и бронемашины. За этой танковой линией, позади ее, расположить более крупную артиллерию. Пехотные дивизии будут стоять непосредственно за танками, пользуясь танками не только как ударной силой, но и бронезащитой.

Для реализации этого плана Сталин был готов выделить 100–120 танков КВ — огромную силу в умелых руках. Свидетельством дезорганизации военного командования были попытки Ставки руководить тактическими действиями войск, иногда вплоть до взвода. Опыт первых месяцев войны показал бесплодность частных контратак советских войск. Плохо подготовленные, они приводили к огромным потерям и не давали существенных результатов. Красная армия и ее руководители не владели также сложным искусством сдерживания врага и сохранения войск при помощи организованного отступления на заранее подготовленные позиции. Сталин требовал удерживать каждый рубеж любой ценой, запрещая отступления до тех пор, пока отступать уже было поздно.

Это приводило к тому, что советские войска попадали в окружение и уничтожались по частям.

Нараставшие военные неудачи то и дело обостряли присущие Сталину подозрения о предательстве в штабах. Несомненно подыгрывая им, 19 августа 1941 г. Г. К. Жуков, командовавший тогда Резервным фронтом, направил Сталину такой доклад: «Я считаю, что противник очень хорошо знает всю систему нашей обороны, всю оперативно-стратегическую группировку наших сил и знает ближайшие наши возможности. Видимо, у нас среди очень крупных работников, близко соприкасающихся с общей обстановкой, противник имеет своих людей». Сам Сталин 29 августа 1941 г. писал Молотову, находившемуся в Ленинграде: «Не кажется ли тебе, что кто-то нарочно открывает немцам дорогу […]?» Правда, каких-либо серьезных последствий эта шпиономания не имела. Сталин вполне осознавал опасность охоты на «врагов» среди генералов в условиях войны. Дело ограничилось обвинениями в трусости и арестами нескольких генералов. Гораздо чаще применялся метод снятия с должностей и понижения по службе.

И все же, как бы ни были тяжелы поражения Красной армии, гитлеровский блицкриг был сорван. Вермахт нес ощутимые потери. Даже окруженные советские армии отчаянно оборонялись, нарушая точно выверенные немецкие планы. Несмотря на нехватку оружия и опыта, бойцы вели себя героически — и это сыграло важнейшую роль в том, что в самые тяжелые месяцы войны удалось выстоять. В конце июля 1941 г. Сталин завизировал указы о присвоении звания Героя Советского Союза группе солдат и офицеров Красной армии. Младший лейтенант Н. Л. Кудрявцев с небольшой группой солдат атаковал превосходящие силы противника и был убит после того, как, израсходовав боеприпасы, бросился врукопашную. Капитан Н. Ф. Гастелло направил горящий самолет в колонну вражеских войск. Младший лейтенант Д. А. Зайцев и старший лейтенант И. И. Иванов, израсходовав патроны, таранили немецкие самолеты. Красноармеец Я. Х. Кольчак расстреливал танки врага «до тех пор, пока его орудие не было раздавлено танком». В начале августа 1941 г. Сталин утвердил указ о присвоении звания Героя Советского Союза летчику-истребителю В. В. Талалихину, который впервые произвел таран в ночном воздушном бою.

Однако массовый героизм и самоотверженность советских воинов были такой же реальностью, как и падение морального духа войск после ряда страшных поражений. Сталин получал многочисленные свидетельства и того и другого. Панику, добровольную сдачу в плен, дезертирство, отсутствие твердого командования Сталин объявил главной причиной военных провалов. Все меньше доверяя способности армии консолидироваться собственными силами, Сталин прибег к испытанным методам политического контроля. В июле 1941 г. был воссоздан институт военных комиссаров, чрезвычайных представителей партии в каждом военном подразделении. Они обладали огромными полномочиями. Комиссары опирались на органы государственной безопасности в армии — особые отделы. По официальным данным, с начала войны до 10 октября 1941 г. в армии было расстреляно 10 201 человек, из них 3321 — перед строем. Но даже эти огромные цифры вряд ли отражали истинный размах репрессий на фронте и в прифронтовой полосе.

Чтобы заставить войска бороться до конца, Сталин стремился поставить вне закона саму возможность сдачи в плен. Соответствующие установки были сформулированы уже на начальном этапе войны в известном приказе Ставки Верховного командования № 270 от 16 августа 1941 г. Судя по стилю, приказ был в значительной мере (если не исключительно) написан Сталиным. Сдающиеся в плен подлежали уничтожению «всеми средствами, как наземными, так и воздушными». Семьи «злостных дезертиров» из числа командиров подлежали аресту. Семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишались государственного пособия и помощи. Приказ зачитывался во всех подразделениях армии. Понимание плена как позора и даже измены на долгие годы предопределило дискриминацию бывших военнопленных в СССР.

Угрозами и обещаниями подкреплений Сталин пытался вселить в своих подчиненных волю к упорному сопротивлению. 11 июля 1941 г., когда немцы вплотную приблизились к Киеву, Сталин отправил первому секретарю ЦК компартии Украины Хрущеву телеграмму: «Предупреждаю вас, что, если вы сделаете хоть один шаг в сторону отвода войск на левый берег Днепра, не будете до последней возможности защищать районы УРов на правом берегу Днепра, вас всех постигнет жестокая кара как трусов и дезертиров». 16 июля Сталин подписал приказ ГКО, в котором руководителям западного направления поручалось до последней возможности драться за Смоленск. Намерения сдать Смоленск объявлялись «преступлением, граничащим с прямой изменой Родине». В Смоленском сражении в июле — сентябре 1941 г., героически сражаясь в окружении, Красная армия задержала продвижение немцев к Москве. Решение Гитлера перенацелить заметную часть своей армии на Правобережную Украину и Ленинград также способствовало стабилизации центрального фронта. У Сталина в июле и августе оставалась надежда удержаться по линии основных советских столиц — Ленинграда на севере, Москвы в центре и Киева на юге.

Время работало против немцев. Приближалась осенняя распутица, а там рукой подать было и до первых морозов.

Способность к сопротивлению была также важнейшим аргументом Сталина в переговорах с западными союзниками — Великобританией и США. Лидеры этих стран уже в первые дни нападения Германии на СССР заявили о своей полной поддержке борьбы советского народа. Затем начался непростой процесс налаживания отношений и переговоров о практической помощи. С целью получить информацию из первых рук президент США Ф. Рузвельт направил в Москву своего представителя Г. Гопкинса. Сталин оказал ему подчеркнутое гостеприимство, демонстрируя при этом решительность и уверенность в победе. Переговоры были прерваны налетом немецкой авиации. Сталин в своей машине повез Гопкинса в бомбоубежище на станции метро «Кировская». Здесь их ждали охранники и нарком внутренних дел Берия. Многозначительную сцену хорошо запомнил один из советских функционеров:

Он (Берия. — О. Х.) взял Сталина за руку, чтобы вести вниз, и сказал что-то насчет опасности. На что Сталин ответил резко и грубо, как, впрочем, говорил всегда, когда бывал в раздражении: «Уходи прочь, трус!» […] Сталин встал посреди ночного двора и смотрел в черное небо, на немецкий самолет в кресте прожекторов. И Гопкинс стоял рядом и смотрел. И случилось то, что не так уж часто случалось в ночных налетах. Немецкий юнкерс стал падать беспорядочно — значит, сбили. И тут же вскоре зенитная артиллерия сбила второй самолет. Сталин сказал, и переводчик пересказал Гопкинсу:

— Так будет с каждым, кто придет к нам с мечом. А кто с добром, того мы принимаем как дорогого гостя.

Взял американца под руку и повел вниз.

Подобные демонстрации стойкости, но, главным образом, продолжение борьбы Красной армии убеждали западных союзников в том, во что они и сами горячо хотели верить. Гитлеровский блицкриг провалился. Русским можно и нужно помогать. 29 сентября — 1 октября 1941 г. в Москве состоялась конференция трех держав — СССР, Великобритании и США. Британскую делегацию возглавлял министр снабжения лорд Бивербрук, американскую — личный представитель президента посол А. Гарриман. С советской стороны переговоры вели Сталин и Молотов. Московская конференция союзников завершилась важными конкретными договоренностями о помощи СССР. Размеры этой помощи постепенно увеличивались. Западные танки и самолеты, поставленные по ленд-лизу во время войны, сыграли немалую роль на советско-германском фронте. Подавляющее большинство автопарка Красной армии составляли американские грузовики. Исключительной была роль лендлиза в поставках высококачественного топлива, средств связи, паровозов, вагонов, продовольствия. «Если бы не ленд-лиз, то победа была бы сильно затруднена», — сказал Сталин Рузвельту на их встрече в Крыму в феврале 1945 г., когда пришло время подводить итоги войны.

Новых союзников СССР, несомненно, подстегивало тяжелое положение на советско-германском фронте и опасения разгрома Красной армии. Незадолго до конференции в Москве страшная катастрофа постигла Юго-Западный фронт, всеми силами боровшийся за Киев. По утверждению Жукова, он в конце июля доложил об этом Сталину и предлагал оставить Киев, укрепиться на левом берегу Днепра, предотвратить возможность прорыва немцев на правом фланге Юго-Западного фронта. Сталин, по словам Жукова, ответил грубым отказом, снял Жукова с должности начальника Генерального штаба и отправил командовать фронтом. Ситуация на Украине между тем ухудшалась. В начале августа в полном окружении под Уманью оказались 6-я и 12-я армии, насчитывающие около 130 тыс. человек. 8 августа в связи с продвижением немецких войск Сталин вызвал на телеграфные переговоры командующего Юго-Западного фронта генерала М. П. Кирпоноса. Разговор Сталин начал в свойственной ему манере, приписывая собеседнику намерения, которые тот на самом деле открыто не высказывал, но мог бы высказать. «До нас дошли сведения, что фронт решил с легким сердцем сдать Киев врагу, якобы ввиду недостатка частей, способных отстоять Киев. Верно ли это?» Кирпонос заверил Сталина: «Вам доложили неверно. Мной и Военным советом фронта принимаются все меры к тому, чтобы Киев ни в коем случае не сдать». Сталин приказал держаться и обещал помощь через несколько недель.

Угроза окружения всей группировки советских войск в районе Киева была очевидна. Командование Юго-Западного направления, поддерживаемое Генштабом в Москве, в начале сентября предлагало срочно отвести войска. Однако Сталин категорически отвергал эти предложения. «При одном упоминании о жестокой необходимости оставить Киев Сталин выходил из себя и на мгновение терял самообладание», — писал в своих мемуарах о ситуации в начале сентября А. М. Василевский. 14–15 сентября немцы сомкнули кольцо вокруг советских армий восточнее Киева. По советским данным, в окружении оказалось 452,7 тыс. человек. Это было крупнейшее поражение с начала войны. 20 сентября в бою погибло руководство Юго-Западного фронта во главе с Кирпоносом. Киев был потерян вместе с огромной армией.

Разгром столь крупной группировки еще более изменил общую стратегическую обстановку в пользу немцев.

Основную долю ответственности за катастрофу под Киевом многие исследователи всех направлений (даже те из них, кто благосклонно относится к советскому вождю) возлагают на Сталина. По словам Жукова, в разговоре с ним сам Сталин также косвенно признал свою вину. При назначении Жукова на Ленинградский фронт в сентябре 1941 г. Сталин вспомнил о предупреждениях Жукова об угрозе Юго-Западному фронту и сказал: «Вы мне правильно докладывали тогда, но я не совсем правильно вас понял».

Поражения на Украине усугублялись угрозой захвата Ленинграда. 8 сентября город был полностью окружен. На следующий день началось новое наступление немцев, которое вскоре приблизило линию фронта вплотную к Ленинграду. 11 сентября руководство Ленинградским фронтом вместо Ворошилова принял Жуков. Как рассказывал он писателю Симонову, Сталин в эти дни считал положение безнадежным и ожидал сдачи Ленинграда. 13 сентября Сталин принял в кремлевском кабинете наркома Военно-морского флота Н. Г. Кузнецова. Разговор шел о том, что корабли, базировавшиеся в Ленинграде, в случае захвата города должны быть уничтожены. В тот же день Сталин утвердил соответствующий план уничтожения флота. В течение двух последующих недель сражения в пригородах Ленинграда достигли особой ожесточенности. Немцы яростно рвались к городу, советские солдаты героически отбивали атаки. К концу сентября противник прекратил наступления. Началась Ленинградская блокада — одна из самых ужасных трагедий Второй мировой войны, один из величайших подвигов советского народа. Во время блокады от голода и обстрелов погибли сотни тысяч мирных жителей.