Совместно с издательством «Strelka Press» мы публикуем отрывок из книги «Городской конструктор: Идеи и города» архитектора, заслуженного профессора в отставке Университета Пенсильвании, почетного члена Американского института архитекторов и Американского общества ландшафтных архитекторов Витольда Рыбчинского.

Отрывок посвящен одному из самых оригинальных примеров градостроительных решений — возведению музея Гуггенхайма в Бильбао. Проект с музеем был признан мировыми урбанистами одним из самых удачных случаев воздействия на экономику и имидж города путём строительства яркого архитектурного объекта, ставшего городской достопримечательностью за считанные года, отразившего общественный запрос на эффектную архитектуру и привлекшего туристов и жителей города.

Сорок лет назад Джейн Джекобс критиковала систему городского планирования за «вычленение определенных культурных, общественных или административных функций, их „очищение“ от соседства с городской обыденностью». Ответом на ее критику стало появление новой дисциплины — проектирования городской среды, но людям это оказалось не нужно. По словам архитектора и писателя Филипа Нобеля, «общее негативное отношение, погубившее эти планы, было не только инстинктивной реакцией на неудовлетворительную архитектуру… оно знаменовало собой конец обоснованного планирования в районе Всемирного торгового центра».

Отказ от проектирования городской среды в пользу эффектной архитектуры произошел под влиянием главного феномена второй половины 1990-х — завороженностью «знаковыми» или «иконическими» сооружениями, то есть неординарными зданиями, которые были по строены по проектам архитектурных «звезд». Конечно, «знаковые» архитектурные объекты в городах появились не сегодня. Так, неотъемлемой частью европейского урбанизма во второй половине XIX века стали огромные вокзалы, «дворцы»-универмаги, гигантские выставочные залы и впечатляющие оперные театры, не говоря уже о таких «визитных карточках» города, как Эйфелева башня. Историк Барри Бергдолл называет этот период эпохой «культа монументальности» и связывает расцвет официально санкционированного распространения историзма в архитектуре в Европе с расцветом националистической идеологии во вновь образованных государствах, например Германии, Бельгии и Италии, а также с растущим влиянием коммерческих интересов. «Архитектура с запозданием воспользовалась арсеналом бурно развивающегося искусства рекламы, быстро бравшего на вооружение самые последние открытия молодой дисциплины — визуальной психологии — для тонкой настройки своих сообщений и привлечения внимания», — отмечает он. Связь между архитектурой и рекламой с особой наглядностью проявилась в американском обществе с его предпринимательским духом. Для первых четырех десятилетий ХХ века характерно поистине безудержное распространение коммерческих «монументов»: отелей и жилых домов в форме замков, вокзалов в стиле римских терм, универмагов, напоминающих флорентийские палаццо, и, конечно, самых заметных городских построек — небоскребов.

Влечение людей к эффектной архитектуре во все времена определяют одни и те же факторы — экономическое благосостояние, патриотизм, уверенность в будущем и ощущение, что их эпоха уникальна и требует собственных, особых выразительных форм. Первым зданием, построенным в послевоенные годы и сразу же получившим статус национального символа, стал Сиднейский оперный театр, спроектированный датским архитектором Йорном Утзоном и завершенный в 1973 году. Хотя Опера находится в далекой стране (мало кто из иностранцев видел ее вживую до Олимпиады 2000 года), ее необычная бетонная крыша и живописное местоположение завладели воображением всего мира. Чарльз Дженкс, автор книги «Иконическое здание», определяет такую архитектуру как поиск хрупкого равновесия между «явными знаками» и «скрытыми символами», то есть запоминающимися формами и образами, которые они создают. Дженкс подчеркивает: в мире, который становится все более разно образным, здания превращаются в «иконы» благодаря множественности, а порой и загадочности смыслов. Согласно Дженксу, белые гребни крыши Сиднейской оперы можно воспринимать как паруса, волны или морские раковины. Все это не имеет прямого отношения к музыке, но служит прекрасным символом Сиднейской бухты и Австралии.

В 1991 году, когда Фрэнк Гери решил принять участие в международном конкурсе на проект здания Музея Гуггенхайма в испанском городе Бильбао, заказчики привели ему в качестве примера именно Сиднейскую оперу. «Это был небольшой конкурс, где кроме меня участвовали Арата Исодзаки и Coop Himmelb (l)au. Организаторы — Томас Кренс (директор Музея Гуггенхайма) и баски — говорили, что им нужен настоящий „хит“. Им нужно было здание, способное сделать для Бильбао то же, что Сиднейская опера сделала для Австралии», — рассказывал Гери Чарльзу Дженксу. Гери обеспечил желаемый результат. Со дня открытия музей привлек в город более 4 миллионов посетителей и принес Бильбао миллионы долларов в результате роста экономической активности и налоговых поступлений. Он превратил Бильбао из дряхлеющего промышленного города-порта в один из самых популярных туристических объектов. Конечно, свою роль здесь сыграли и другие строительные проекты — совершенствование системы метрополитена, новый аэропорт, торговый комплекс, но главная заслуга принадлежит, безусловно, Музею Гуггенхайма.

Как и в случае с Сиднейской оперой, символика музея в Бильбао загадочна. Титановые спирали, раздутые объемы, сталкивающиеся формы описывались то как биоморфная структура, то как межгалактический корабль (в самом городе здание называют «серебряным артишоком»). Но, каким бы ни был его смысл, проект Гери оказал большое влияние на современную архитектуру, направив ее в сторону экспрессионизма и скульптурности. Он также повлиял на представления многих архитекторов и их заказчиков об урбанизме. «Одно-единственное произведение архитектуры может быть более эффективным катализатором перемен, чем целая орда планировщиков», — говорит ньюйоркский архитектор Стивен Холл, точно, хотя и не без высокомерия подытоживая суть «эффекта Бильбао», то есть способность архитектурного объекта сделать целый город знаменитым. Города все больше зависят от внутреннего и международного туризма, и реклама играет все большую роль в привлечении гостей. Эффектное здание, будь то концертный зал или рок-н-ролльный зал славы, становится дополнительным мотивом для посещения города.

Хотя «эффект Бильбао» предполагает, что здания превращаются в «иконические» чуть ли не в одночасье, опыт истории свидетельствует об обратном. К примеру, Эйфелева башня получила всеобщее признание отнюдь не сразу после постройки, а башня с Биг-Беном, сооруженная в 1852 году, стала «иконой» только в ходе воздушных налетов во время Второй мировой войны. Когда был построен небоскреб Крайслер-билдинг, архитектурные критики обозвали его безвкусным и «торгашеским», а в годы Великой депрессии над Эмпайр-стейт-билдинг потешались из-за того, что половина его помещений пустовала — не было арендаторов. Со временем отношение к непопулярным зданиям может меняться, но происходит и нечто противоположное. Когда в 1871 году муниципалитет Филадельфии решил построить роскошное новое здание мэрии, архитектор Джон Макартур-младший выбрал для него самый модный в те времена пышный ампир. Однако строительство так затянулось, что к моменту его окончания — тридцать лет спустя — вкусы людей изменились. В моду вошел beaux arts, и мэрия с ее островерхими крышами, мансардами и богатым орнаментом казалась многим старомодной, а то и просто безвкусной. Каменная громада выглядела нелепо, и уже с 1920-х годов начали раздаваться призывы ее снести. Пожалуй, лишь размеры (это самое большое здание муниципалитета в США) спасли мэрию от разрушения. Но к началу 1980-х вкусы вновь изменились. Благодаря движению за сохранение памятников истории старые здания вообще и архитектура викторианской эпохи в частности стали рассматриваться как важный элемент культурного наследия. По результатам опроса о любимых архитектурных сооружениях американцев, проведенного в 2007 году, мэрия заняла двадцать шестое место, сразу после Бруклинского моста, опередив все другие здания Филадельфии.

Рекомендуем по этой теме:
10018
FAQ: Сообщества и городская среда

В то же время немало куда более ценных памятников архитектуры пало жертвой изменчивой моды. Легендарный Пенсильванский вокзал Чарльза Маккима был снесен через сорок четыре года после постройки, великолепный небоскреб Ларкин-билдинг Фрэнка Ллойда Райта просуществовал сорок семь лет, монументальный универмаг «Маршалл Филд» Х. Х. Ричардсона — сорок три года, а красивейший спортивный комплекс «Мэдисон Сквер Гарден» Стэнфорда Уайта — всего двадцать пять лет. Самый опасный возраст для здания — между тридцати- и пятидесятилетием, за это время вкусы успевают измениться, и оригинальный проект уже не впечатляет новизной. Именно в этот период максимально увеличивается вероятность, что призывы к сносу здания или его радикальной перестройке будут услышаны. Если зданию удается успешно преодолеть «кризис среднего возраста», то через несколько лет, когда мода вновь становится радикально иной, его опять начинают ценить. Хорошо, если здание является выдающимся не только в эстетическом, но и в функциональном плане, ведь довод о том, что великие творения архитектуры не следует оценивать с практической точки зрения, мало кого убеждает. Еще важно, чтобы оно вызывало у людей теплые чувства. Впрочем, ценить здание должны не только люди, но и его владелец. В этом случае он будет готов примириться с некоторыми его недостатками (идеальных построек не бывает) и станет заниматься техническим обслуживанием и текущим ремонтом, модернизировать устаревшие системы и каждые тридцать–сорок лет делать капитальный ремонт. Но если владелец равнодушен к зданию, никакие, даже самые выдающиеся архитектурные достоинства не спасут его от сноса.

Музею Гуггенхайма в Бильбао едва исполнилось десять лет, поэтому, несмотря на его несомненную популярность, мы пока не можем знать, как со временем будет оценен его идеосинкратический архитектурный стиль с точки зрения эстетики и функциональности. Тем не менее «эффект Бильбао» точнее было бы назвать «бильбаоской аномалией», поскольку воспроизвести его в других контекстах оказалось непросто. К примеру, на волне потрясающего успеха Бильбао соучредитель Microsoft миллиардер Пол Аллен заказал Гери проект здания Музея рок-н-ролла для Сиэтла. Проект «История музыки» был призван увековечить память рок-гитариста Джимми Хендрикса, уроженца Сиэтла, и увековечить город, чьим единственным примечательным зданием была башня «Космическая игла», на архитектурной карте мира. Однако сооружение, от которого ждали очень многого, вышло неудачным — эдакое нагромождение форм, материалов и цветов. Образ рок-н-ролла, придуманный Гери, оказался слишком буквальным (говорят, что формы здания были навеяны видом электрогитары). То ли из-за невнятной архитектуры, то ли из-за скучной экспозиции, то ли из-за какого-то сбоя в «иконической» алхимии волшебный «эффект Бильбао» здесь не сработал. Число посетителей оказалось куда меньше ожидаемого, персонал пришлось сократить, и в отчаянной попытке привлечь публику часть здания переоборудовали в Музей научной фантастики и Зал славы.

Оценивая судьбу большинства музеев, построенных в период «после Бильбао», New York Times предупреждает: «Здесь есть хорошая и плохая новости. Хорошая состоит в том, что в первый год эксплуатации здания можно ожидать резкого увеличения числа посетителей. Плохая же — в том, что через два-три года их число неизбежно пере стает расти». Порой это происходит даже раньше. Считалось, что новый корпус Денверского художественного музея, спроектированный бюро Даниэля Либескинда, будет посещать до миллиона человек, но в первый год посетителей оказалось всего 650 тысяч, из-за чего музею пришлось провести сокращение штатов. Упомянутое громкое заявление Стивена Холла о победе архитектуры над городским планированием было связано с его собственным проектом Художественного музея в городе Бельвью вблизи Сиэтла. Музей был призван вдохнуть жизнь в захиревший центр города. «Холл надеется, что посетители воспримут музей как городскую достопримечательность — не только красивую архитектуру, но и связующее звено между людьми — первый шаг в утопическом преобразовании этого города-спутника», — восторженно заключал автор статьи в Architectural Record. Но спустя три года, после того как два директора Художественного музея Бельвью один за другим подали в отставку, он закрылся из-за «невозможности привлечь посетителей».

В 1987 году власти Филадельфии решили построить в центре города новый концертный зал. Поскольку бюджет для такого сооружения был небольшим, всего 60 миллионов долларов, архитектор Роберт Вентури спроектировал зал нарочито «антииконическим» — в виде простого кирпичного куба. Когда его попросили сделать здание «поинтересней», архитектор снова повел себя вызывающе, ограничившись лишь неоновым декором на фасаде. К тому времени об «эффекте Бильбао» было уже хорошо известно, все считали, что городу требуется нечто большее, и Вентури отстранили. По результатам проведенного архитектурного конкурса работа была поручена Рафаэлю Виньоли, и он создал неординарный проект — два зала под одной гигантской стеклянной крышей. Общенациональные СМИ отнеслись к его замыслу с подчеркнутой холодностью, особенно заметной на фоне дифирамбов в адрес Фрэнка Гери, автора Концертного зала имени Уолта Диснея в Лос-Анджелесе, открывшегося в том же году. Вскоре после завершения строительства филадельфийского Киммел-центра его дирекция пошла на необычный шаг: подала на архитектора в суд за превышение сметы и срыв графика работ, но, по словам журналистов из Philadelphia Inquirer, «истинная причина недовольства, судя по всему, состояла в том, что Виньоли не сумел произвести фурор».

Возможно, как указывал Андрейс Скабурскис, требования общественности и определяют облик городов, но в рамках «эффекта Бильбао» они зачастую приводят к негативным последствиям. В прошлом от городских монументов, построенных не на десятилетия, а на века, ожидали торжественности и пышности. Здания типа Нью-Йоркской публичной библиотеки или вашингтонского Юнион-Стейшн были призваны впечатлять и даже ослеплять, но не удивлять и развлекать. Но поскольку се го дняшние архитектурные «иконы» борются за внимание публики не только друг с другом, но и с такими развлечениями, как кино, видеоклипы и компьютерные игры, и сами архитекторы, и их заказчики отбросили всякую сдержанность. Яростно стремясь к новизне, архитекторы экспериментируют со все более гротескными формами и необычными материалами, пытаются изумить зрителей пространственными и структурными эффектами. И хотя фейерверк — красивое зрелище, кто захочет смотреть на него каждый вечер?

Общественный запрос на новизну искажает не только архитектуру, но и проектирование городской среды. Откровенно самодостаточные здания плохо вписываются в окружающую среду, а город со множеством «иконических» зданий рискует превратиться в архитектурный эквивалент парка развлечений, а то и главной улицы Лас-Вегаса. Громкий успех Музея Гуггенхайма в Бильбао связан с тем, что он напоминает сверкающий кристалл в сдержанной оправе из солидных зданий XIX века. Примеры удачных градостроительных решений: в Амстердаме XVII века, Эдинбурге и Лондоне георгианской эпохи, Париже XIX века — тоже выделяются качеством улиц, площадей и каналов, упорядоченной красотой ординарной застройки. И сегодня подлинная задача, стоящая перед городами, — не умножать число «икон», а создавать для них достойную оправу. Может быть, этому поспособствует нынешний экономический спад. Поскольку деньги на масштабные проекты иссякли, экономическая ситуация благоприятствует более скромным инициативам — ремонту, реставрации и переоборудованию существующих зданий, а не их сносу для строительства чего-то нового.

Эту и другие книги в электронном виде вы можете прочитать, используя приложение Strelka Press App