Было ли когда-нибудь такое историческое явление, как научная революция? Можем ли мы использовать этот термин в своих научных исследованиях? Обычно, когда говорят о научной революции XVII века, имеют в виду вполне конкретный исторический период между Коперником и Ньютоном — время, когда была предложена новая картина мироздания, с Солнцем в центре вместо Земли и с другими планетами Солнечной системы, вращающимися по своим орбитам вокруг Солнца, а не вокруг Земли, и до Ньютона, когда появилась фундаментальная работа «Математические начала натуральной философии», которая открыла путь для современного математического познания природы. Конечно же, никто из акторов всей этой драмы за все эти сто лет никогда выражения «научная революция» не слышал, не употреблял и, скорее всего, не понял бы. Бо́льшая часть этих людей думали скорее о возвращении к чему-то предшествующему, нежели к открытию чего-то нового. Сам Коперник говорил о пифагорейском учении, к которому следует вернуться. И надо сказать, что слово «революция», присутствующее в названии его книги «De revolutionibus», скорее бы правильнее было перевести как «возвращение», revolution, revolutio — return в переводе на английский. Хотя если мы посмотрим на ученых второй половины этого периода, на тех, которые были ближе к Ньютону, начиная с Кеплера, то Кеплер, Галилей, затем Бэкон начинают говорить о новом: «Новая астрономия» у Кеплера, «Две новые науки» у Галилея, «Новый Органон» у Бэкона, «Рассуждение о методе» у Декарта. И мы сразу же понимаем, что это новый метод, рождается что-то новое. Каким образом это новое связано с тем старым, к которому призывает Коперник? Можем ли мы это определять как революцию или нет?

Важно понимать, что в данном контексте слово «революция» — это метафора, на которую указал, пожалуй, первым Д’Аламбер, и потом она стала переходить из книги в книгу в сочинениях философов. Но в конце XVIII и в XIX веке под словом «революция» все-таки имелась в виду революция, совершенная в политическом смысле, — Великая французская революция. Надо сказать, что Великой французской революции предшествовала «Славная революция» 1688 года в Англии, а перед этим была Английская революция 1640 года. И по отношению ко всем этим политическим событиям термин «революция» тоже претерпевает точно такую же эволюцию, о которой я говорил в начале разговора. То есть «Славная революция» 1688 года — это скорее возвращение к славным прежним временам, в то время как Французская революция — это, безусловно, что-то новое и что-то радикально отличающееся от всего предыдущего.

Рекомендуем по этой теме:
35409
Что такое «научная революция»?

Наверное, именно поэтому в XIX веке философы стали говорить о научной революции, которая произошла во времена Коперника, Галилея и Ньютона, как о чем-то таком, в результате чего родилась наука. Науки до этого не было, а наука стала. Что это за наука? Как раз слова Д’Аламбера о том, что это, во-первых, соединение геометрии с физикой, во-вторых, проверка соединения эксперимента с вычислением. Эксперимент мы не просто взяли и посмотрели, что получилось, а эксперимент, который доведен до числа, теория, которая доведена до числа, и эти два числа можно сравнить. Это идеал науки, но современной ли? На самом деле то, о чем говорит Д’Аламбер, — это скорее не современная наука, а наука XVIII века, построенная по лекалу, заданному Ньютоном, и развивавшаяся на протяжении всего этого периода времени.

Что произошло потом? Прежде всего, появилась электродинамика. Конечно, создатель электродинамики Максвелл думал, что он открывает некий механический механизм — прошу прощения за плеоназм, но из песни, как говорится, слов не выкинешь. Он считал, что электромагнитное поле представляет собой определенные упругие нити и шестеренки, приводящие заряды в действие. Но в действительности Максвелл открыл новую физическую сущность — электромагнитное поле, которое не укладывалось в механистическую картину мира Ньютона. Потом последовали открытия новых теорий: теории относительности, квантовой теории — сначала старой, потом новой, и это не укладывается в идею классической науки. Произошла новая революция? Это новая научная революция! То есть научных революций две! Если научных революций две, то их, наверное, много. И это идея, которая стала доминировать во второй половине XX века, когда Кун предложил свою идею научных революций.

Его идея научных революций опирается на такое понятие, как «парадигма». На самом деле Кун сам признавался, что сначала хотел использовать понятие «образец». Есть образец, который создается одними и копируется другими. Наука — это некая практика, и в этой практике есть учителя, которые показывают своим ученикам, что они должны делать. Но потом Кун все-таки отказался от слова «образец» и решил воспользоваться гораздо менее определенным, но зато, как он думал, гораздо более точно определяемым словом «парадигма». Парадигма — это учебник, по которому все учатся. Например, на протяжении целого столетия, а может быть, и больше, для всех физиков учебником был труд Ньютона «Математические начала в натуральной философии». Потом возникла необходимость как-то его дополнять, а потом его переписали. Появляется новая парадигма, новый учебник, учить нужно идеи по-новому, и произошла научная революция. В действительности идея Куна отрицает саму идею научной революции.

Множественность научных революций означает, что научной революции не было. Наука просто так развивается, неким конвульсивным образом, когда происходят какие-то конечные скачки. Мы открываем что-то новое, но это новое сразу заставляет переписывать учебники. Тем не менее то понятие классической науки, которое принесла с собой научная революция опять же в некотором ретроспективном плане, тоже никуда не делось. Если мы говорим о классической науке, то можем поговорить и о доклассической науке. Значит, наука не родилась в процессе великой научной революции — она трансформировалась. Если у нас есть вторая научная революция, то это не означает, что классическая наука трансформировалась. Это значит, что она осталась неким историческим явлением, но наряду с ней появилась неклассическая наука, постклассическая наука. Мы оказываемся в некотором поле множественности разных форм научного знания, которые смогут сосуществовать, могут сменять друг друга, и это тот способ, с помощью которого современные науковеды, современные философы науки стараются понять, как же происходит трансформация научного знания в процессе его развития.

На мой взгляд, наиболее интересно, когда разные формы знания оказываются в пределах одного и того же географического места. Скажем, перенос знания из Западной Европы в Россию — основание Российской Императорской Академии наук. Была тогда доклассическая наука? Как это ни удивительно, доклассическая наука в России была, причем она существовала в виде иезуитских школ, которые сначала добрались из Польши в Киев, из Киева в Москву, и потом, когда уже был основан Санкт-Петербург, были определенные попытки создать иезуитские школы в Санкт-Петербурге. По каким-то причинам царь Петр оказался тем человеком, который решительно этому воспротивился и принес другую науку, протестантскую, которая оказалась гораздо больше связана с физикой Ньютона, чем с физикой Аристотеля, сторонниками которой по понятным причинам были иезуиты. Другой не менее интересный пример встречи классических и доклассических форм знания — это китайское общество, китайский двор, где как раз именно иезуиты оказались носителями классической науки именно потому, что астрономические и математические открытия XVII века были очень полезны для их внедрения в китайскую среду. Их измерения с помощью телескопов, их умение строить астрономические таблицы, их умение производить математические вычисления — все это требовало методов, которые открывались в Европе XVII века и очень быстро попадали в Китай.

Я думаю, что не будет большим преувеличением сказать, что современная наука — это наука не классическая, а это наука нового типа. Это наука, которая развивается, к сожалению, в очень большой степени незаметным для общества образом. Это наука, о существовании которой общество узнает только через приложения, главным образом технические. Однако эта наука развивается сейчас очень быстро, и я думаю, что очень скоро возникнет ситуация, в которой мы сможем говорить о новой научно-технической революции.