Литературная личность Аполлонии Сабатье

Сохранить в закладки
5978
Сохранить в закладки

Филолог Сергей Зенкин о феномене литературной личности, французском реализме XIX века и взаимоотношениях Аполлонии Сабатье с известными поэтами и писателями

В воспоминаниях Лидии Яковлевны Гинзбург, вернее, в ее записных книжках, зафиксирован ее разговор в 1920-е годы с одним из ее учителей Виктором Шкловским. Разговор зашел о Лиле Брик, одной из самых знаменитых женщин русской литературы, подруге Маяковского.

— Вы когда-нибудь знали ее раньше? — спросил Шкловский.

— Я знала ее только как литературную единицу, а не как житейскую, — ответила молодая Лидия Гинзбург.

— Правда — не женщина, а сплошная цитата, — ответил Шкловский.

Оба собеседника явно наслаждаются умением говорить на одном языке русского формализма. Такая цитатная личность, или литературная личность, как называл ее другой теоретик русского формализма Юрий Тынянов, — это в самом деле довольно распространенный тип человека и человеческого поведения в культуре. Человек может сам ничего не писать, не создавать никаких литературных произведений, но, живя в литературной среде, общаясь с писателями, служа их партнером и предметом изображения, он входит в литературу в качестве самостоятельного фактора, в качестве литературной личности.

В качестве примера такой личности я бы назвал одну из муз французской литературы XIX века, которую звали Аполлония Сабатье. Она общалась со многими писателями, художниками, скульпторами в 40–50-х годах XIX века, и ее личность отразилась в целом ряде произведений разных искусств.

Всякий посещающий в Париже художественный музей Орсе неизбежно видит расположенную недалеко от его входа лежащую статую «Женщина, ужаленная змеей» — странная лежачая фигура в перевернутой, искаженной позе, которую даже трудно наблюдать с какой-то одной точки, потому что ни лицо, ни тело не дают себя увидеть с одного пункта.

Скульптор Огюст Клезенже создал эту фигуру в 1847 году по модели Аполлонии Сабатье. Скульптура вызвала скандал: в странной позе женщины, якобы укушенной змеей, усматривали эротическое возбуждение, может быть, даже оргазм. И, кроме того, вызывало недоумение и возмущение чрезмерно подробная трактовка ее тела, включая, например, какие-то складки тела, которые скульптура обычно опускает. Рассказывали, что скульптор прибегал к технике муляжа, делая слепки с реальной фигуры своей модели.

Можно сказать, что это был некоторый первый опыт реализма в скульптуре XIX века, и это вызывало тогда непонимание и недовольство. Это всего лишь первый эпизод, в котором отметилась в искусстве Аполлония Сабатье.

В 50-е годы она стала хозяйкой литературного салона, в котором собирались очень крупные писатели и художники того времени и в котором она была едва ли не единственной женщиной. Это очень специфическая ситуация, когда мужская компания окружает одну женщину, позволяющую им вести мужские разговоры, включая, например, сквернословие, сальные анекдоты и тому подобные вещи, не принятые в свете. Это восходит к древнему архетипу так называемого «мужского дома», в котором собирались юноши при обряде инициации и позволяли себе всякие вольности, часто в присутствии одной специально выбранной для этого женщины.

Аполлония Сабатье как раз позволяла такие вещи. И сохранились следы этого. Например, знаменитый поэт и писатель Теофиль Готье писал Аполлонии Сабатье длинные, полные преувеличенных непристойностей письма. Эти письма были настоящими литературными произведениями — тщательно отделанные, подробные, они циркулировали в кругу постоянных друзей Аполлонии Сабатье, читались, не публиковались, конечно, в то время, но их многие знали.

Другой участник того же кружка, еще более знаменитый поэт Шарль Бодлер влюбился в Аполлонию Сабатье.

Он писал ей письма, сочинял для нее стихи. И одно из стихотворений странным образом отзывается на сюжет скульптуры Клезенже. Оно называется «Слишком веселой», и в нем поэт, недовольный легкомыслием, веселостью своей возлюбленной, угрожает сделать ей больно, угрожает стать кем-то вроде змеи, которая укусит ее и внедрит в нее свой яд, — я пересказываю, разумеется, его стихи своей плохой прозой.

Бодлер наверняка знал скандал с «Женщиной, ужаленной змеей», знал, кто был моделью скульптуры, и эта поэтическая агрессия была для него цитатой из скульптурного искусства.

Еще один человек, тоже знаменитый писатель, который бывал в салоне госпожи Сабатье, романист Гюстав Флобер, упоминал ее в одном из своих писем. Он рассказывал сон, который ему приснился, в котором присутствовало несколько женщин: страшная, инфернальная старуха, оказавшаяся у него в постели; его мать, которая пыталась его от этого защитить; а потом еще в одном сне каким-то образом появляется Аполлония Сабатье, почему-то отсутствующая в собственном салоне, и вместо нее появляются похоронные факельщики, и дело идет как будто бы о похоронах.

Этот странный сон позволяет уловить важный мотив, который мог связываться у разных писателей с фигурой Аполлонии Сабатье. Ее воспринимали как мать — по аналогии с матерью, которая защищает, которую можно потерять и которой можно, между прочим, преподносить такие странные непристойные дары вроде тех, которые преподносил Готье. Или можно в порядке недовольства и каприза сделать ей больно, как это пытался сделать Бодлер.

Получается, что одна и та же женщина, ничего в жизни, повторяю, не писавшая, кроме самых обычных, бытовых писем, не слишком образованная, ничем больше не прославившаяся, стала индуцирующим фактором творчества целого ряда французских писателей. Например, письмо Флобера написано не когда-нибудь, а в очень сложный для него, критический момент его жизни, когда он впервые после многолетнего молчания отдал в печать свой первый роман «Госпожа Бовари», отдал фактически себя на рассмотрение и, возможно, поругание публики, что отчасти и случилось. Ему нужна была защита.

Защиту в лице госпожи Сабатье искал впоследствии и Бодлер, когда его подвергли суду за сборник «Цветы зла», тот самый, в котором были опубликованы его стихи госпоже Сабатье, и он пытался через нее и через ее покровителей найти себе защиту от юстиции.

Ее воспринимали одновременно как покровительницу, хозяйку, президентшу, председательницу, как называли ее в салоне, и в то же время как объект агрессии, в том числе эротической агрессии.

Я уже сказал, что первое появление Аполлонии в искусстве было воспринято как акт скандального художественного реализма. Можно сказать, что такое агрессивное отношение писателей к своему объекту, к своему герою — это тоже характерная черта французского реализма XIX века. И можно сказать, что Аполлония Сабатье во всей двойственности своего образа — мать, которую чтут и могут отдавать на поругание, — является чем-то вроде музы французского реализма.

Над материалом работали

Читайте также

Внеси свой вклад в дело просвещения!
visa
master-card
illustration