Совместно с издательским домом «Новое литературное обозрение» мы публикуем отрывок из книги «Дружба, семья, революция: Николай Чарушин и поколение народников 1870-х годов» историков Татьяны Сабуровой и Бена Эклофа, посвященной революционному движению в России и значению семейных отношений и дружбы для революционеров-семидесятников.

О женщинах в русском революционном движении часто говорили и писали как о нигилистках, отказавшихся от семьи и личного счастья во имя служения народу, пожертвовавших ради революционной борьбы собственной свободой и даже жизнью. В истории русской революции появились канонические образы женщин: «икона революции» — Вера Фигнер, «бабушка революции» — Екатерина Брешко-Брешковская, Софья Перовская как символ самоотверженности и преданности.

Вопрос о роли женщины в семье и обществе, связанный тесно с вопросом обновления страны, стал одним из центральных в эпоху реформ. «Женский вопрос», поставленный статьями Н. Пирогова, Н. Шелгунова, М. Михайлова, стремление женщин к образованию, зарождение феминизма и последующее развитие женского движения в России, активное участие женщин в революционной деятельности (как пропагандистской, так и террористической) — все это повлияло и на поколение семидесятников, и на жизнь Чарушина и Кувшинской. Что действительно изменилось в отношениях мужчин и женщин, их представлениях друг о друге и гендерных ролях? Какое значение в их жизни имели брак и семья? Как соединялось личное и общественное? Какие жизненные сценарии формировались литературными и философскими произведениями и следовали ли этим сценариям представители поколения семидесятников? О чем мечтали, какими хотели быть молодые женщины 1870-х годов и какими их видели мужчины этого поколения?

Мужской взгляд и женская внешность

Лучше понять отношения и взаимное восприятие мужчин и женщин революционного поколения семидесятников можно, изучая набор черт характера, которые выбирались для описания, и значение, которое придавалось различным личным качествам. Как правило, мужское описание красивой внешности женщин подчеркивало их женственность или беззащитность. Проявление чувств, эмоций также связывалось с женскими качествами: женская эмоциональность противопоставлялась мужской сдержанности и серьезности. Например, Чарушин писал, сравнивая сестер Корниловых: Л. И. Корнилова была, «…при ее несомненном уме, живая и экспансивная девушка, отзывчивая и веселая, благодаря чему с ней всегда чувствовалось легко и свободно. Она быстро сходилась с людьми и невольно располагала их к себе. …Александра Ивановна… всегда сдержанная и серьезная, казалось даже суровая, больше наблюдающая и слушающая, чем принимающая участие в разговоре, она была, видимо, с характером и более строга и прямолинейна в своих суждениях».

На фотографии Кувшинской 1871 года — красивая молодая девушка, элегантно одетая, с изящной прической. В воспоминаниях Чарушин описывает ее как «скромную и серьезную, всегда спокойную, державшуюся чрезвычайно просто, как-то невольно привлекавшую к себе всем своим симпатичным обликом»2. «Серьезность» часто встречается среди женских характеристик того времени, подчеркивая новый облик женщины как товарища, отражая желание самих женщин преодолеть стереотипы их восприятия, показать их самостоятельность и стремление к образованию и духовному развитию.

В то же время «скромность» остается среди часто перечисляемых (особенно мужчинами) женских качеств. С одной стороны, это противоречит стереотипу восприятия женщин, участвующих в революционной борьбе, — нигилисток, нарушающих все приличия и нормы, а с другой стороны, частое упоминание этой черты также отражает сохранение значения для революционеров скромности как традиционного женского качества. Также характеризует Чарушин и Чемоданову, выделяя скромность и серьезность как основные качества: «Красавица, но вместе с тем скромная и серьезная, с пытливым умом, усиленно работавшая над собой».

Сами женщины, описывая себя, отмечали сочетание мужских и женских качеств. При этом «мягкость», «нежность» рассматривались как «женские», а «суровость» и «твердость» как «мужские» качества. Например, Фигнер вспоминала о Перовской: «Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, матерински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим». И затем, описывая Перовскую, Фигнер подчеркивает: «Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно».

«Слабость» в этом случае выступает как типично женская характеристика, хотя мы можем неоднократно встретить на страницах воспоминаний описания женщин как более сильных духом, чем мужчины, более твердых и настойчивых в достижении целей. Так, Фигнер, описывая голодовку в Шлиссельбурге, с особым разочарованием и даже негодованием отмечала поведение мужчин, которые оказались слабее, чем она, и прекратили голодовку, не выдержав этого испытания. «Если же слова и намерения были серьезны, то отступление есть слабость, отсутствие мужества для выполнения того, что собирались выполнить. А ведь мои товарищи — сильные люди, самые сильные, какие только есть в России. Иначе они не действовали бы так, как действовали на свободе, когда не были в этой каменной могиле. Да, они сильные люди и должны быть сильными. И, однако, они говорили и не сделали. Это было жгучее разочарование и переполняло меня необузданным гневом».

Амбивалентность саморепрезентаций в женских народнических мемуарах отметила Э. Вуд, показав, что, с одной стороны, женщины стремились продемонстрировать свою преданность делу, готовность к самопожертвованию и участию в самых опасных делах наравне с мужчинами. С другой стороны, женщины посвящали себя «семье» революционеров, что поддерживало стереотипные представления о «женском». По мнению Вуд, эту амбивалентность можно объяснить сознательным или бессознательным стремлением не выглядеть типично «по-женски», но в то же самое время не выглядеть и как угроза для доминантной группы (мужчин).

В воспоминаниях Чарушина Кувшинская всегда выглядела смелой, настойчивой, берущей инициативу на себя. Так она описывается в период жизни в Вятке и также выглядит в петербургский период 1870-х годов, хлопочущая об отправке вместе с Чарушиным на каторгу, подающая прошение о заключении брака с ним, несмотря даже на его первоначальные сомнения и опасения. В воспоминаниях Чарушина Кувшинская проявляет все присущие мужчинам качества, в то время как сам он выглядит по сравнению с ней неуверенным и нерешительным. Возможно, он хотел тем самым сильнее подчеркнуть ее достоинства, ее значение в его жизни, а возможно, в этом проявилось типичное для 1870-х годов стремление описывать женщин через проявляемые «мужские» качества, чтобы подчеркнуть их равное положение.

Женщины, рассказывая о себе, подчеркивали, прежде всего, не характер, а внешний облик, который должен был отражать их политические взгляды, часто маскируя социальное происхождение и благосостояние. Одежда, как считалось, должна быть простой, чистой, скромной. Для одних это была необходимость, для других — следование своеобразному этикету, соблюдение моральных норм, поскольку роскошь в нарядах считалась неуместной, лишней и даже оскорбительной.

Поставив главной целью получение образования и принесение пользы народу, женщины символически, через костюм, демонстрировали свое право выбора внешнего облика (платье, прическа, обувь, очки), сделав одежду одним из средств борьбы за равноправие. Смена костюма была одним из проявлений эмансипации, возможность выразить свои убеждения, но также означала и изменения в образе жизни (роскошные наряды выглядели бы не только неуместно в университетской аудитории, но были бы совсем неудобны для работы в лабораториях или клиниках). В то же время даже в тюрьме Фигнер обращала внимание на то, как она одета, какое на ней платье, насколько элегантно она выглядит, насколько удачен покрой юбки или платья. Но смена имиджа была не только частью женского движения за равноправие, но и частью народнического движения, определившего стремление к демократизации костюма среди революционной молодежи. Требование быть ближе к народу звучало не только как политическая установка, но и как необходимость для пропаганды в рабочей и крестьянской среде. Для «хождения в народ» пропагандисты, как правило, переодевались, чтобы не выделяться, не вызывать подозрений, тем более что часто они действовали под видом наемных рабочих, ремесленников и т. д. Кроме того, на фоне бедственного положения народа многие считали безнравственным тратить деньги на наряды и отдавали имеющиеся средства на революционную деятельность. А для тех, кто происходил из небогатых семей, не имевших финансовой поддержки, отказавшихся от карьеры ради революционной борьбы, для студентов без постоянного заработка минимализм и демократичность костюма были естественным явлением. Иногда жившие в коммунах даже переходили на общее пользование одеждой и обувью.

Итак, в женских воспоминаниях неоднократно подчеркивается простота одежды и даже пренебрежение к костюму, что отражало отказ от благ, данных происхождением, богатством семьи, а также от излишней феминности. Причем такое отношение к одежде было элементом системы воспитания, формировалось еще в детстве или отражало мировоззренческие изменения. Корнилова, выросшая в богатой купеческой семье, писала: «Одевали нас очень просто и совсем не приучали заниматься собою и своими нарядами».

Рассказывая о Перовской, Корнилова отмечает ее гладкую прическу, скромное коричневое платье с белым воротничком, что делало ее похожей на гимназистку, ничем не напоминающую губернаторскую дочь2. Характеризуя Софью Лешерн, Корнилова также отмечает ее непохожесть на генеральскую дочку. Более того, Корнилова считала важным опровергнуть представление о Перовской как о светской барышне, как будто это было чем-то порочащим, оскорбительным, настолько это не соответствовало идеалам поколения. Выглядеть как светская барышня, увлекаться нарядами, танцами — означало отсутствие серьезности (которая, как уже отмечалось, была одним из ключевых качеств, использовавшихся для женских характеристик), следование традиционной, ограниченной модели поведения.

Корнилова стремится поправить образ Перовской, созданный мужскими воспоминаниями, видимо не придававшими такого значения облику «барышни». «К сожалению, С. М. Кравчинский пустил в обращение совершенно неверное представление о Перовской как о барышне, блиставшей на балах в светском обществе Петербурга. По всей вероятности, введенный им в заблуждение П. А. Кропоткин пишет: „В повязанной платком мещанке, в ситцевом платье, в мужских сапогах, таскавшей воду из Невы, никто не узнал бы барышни, которая недавно блистала в аристократических петербургских салонах“. Могу вполне удостоверить, что Перовская светской барышней никогда не была, танцев даже девочкой не любила, а с 16 лет стала курсисткой»1. Участвуя в создании коллективного воспоминания, представители поколения семидесятников стремились закрепить в исторической памяти единые образы, для этого они корректировали или подтверждали, воспроизводили или ссылались на воспоминания друг друга. Это проявляется и в описании Перовской, когда Чарушин (внимательно читавший воспоминания Корниловой) считает необходимым подтвердить правильность ее характеристики Перовской.

«Рассказы же о том, что перед этим она блистала на аристократических балах… приводимые для вящего ее прославления, в чем она и не нуждается, конечно, ошибочны и не соответствуют действительности».

Если в женских воспоминаниях простота костюма символизирует серьезность и отказ от социальных привилегий, то в мужских воспоминаниях простота женского костюма чаще выступает символом скромности (качество, также часто встречающееся в женских характеристиках). Чарушин так описывал Перовскую: «Скромная, редко выступающая в большом обществе, большая ригористка в жизни и костюме, но всегда просто и чисто одетая, как и ее приятельницы Корниловы».

Мужской костюм женщины носили для демонстрации своего равноправия с мужчинами, и его сразу замечали окружающие. Как отмечается во многих исследованиях, в гендерном восприятии одежда, мода играет центральную роль, так как символизирует врожденные качества каждого пола. Соответственно, стремление женщин носить мужскую одежду воспринималось как стремление выйти за границы своего пола1. Женщины начинали заимствовать элементы мужского костюма одновременно с появлением новых гендерных ролей, возможностью действовать в сферах, традиционно считавшихся мужскими. По мнению Б. Энгел, те немногие женщины, которые надевали мужскую одежду, тем самым демонстрировали еще большую степень свободы, чем те, которые носили простые платья или появлялись на улице без сопровождения.

Ношение женщинами мужского костюма могло преследовать различные цели — быть провокационным, вызывающим, символическим и утилитарным. Например, Чарушин при первом посещении кружка чайковцев сразу обратил внимание на Корнилову и Перовскую, одетых по-мужски: «…я увидел небольшую, но интересную группу молоденьких девиц, полулежавших вблизи дорожки, по которой мы проходили, одетых в мужские рубашки и шаровары»3. В этой фразе ярко проявился «мужской взгляд», непосредственное восприятие их Чарушиным, прежде всего, как «интересных молоденьких девиц».

Сама же Корнилова объясняла мужской костюм следующим образом: «По вечерам мы часто отправлялись вдвоем бродить по парку и вели долгие беседы во время этих прогулок. Между тем близ Лесного помещались казармы, и, встречаясь с солдатами в уединенных аллеях парка, мы их несколько побаивались. Тогда мы придумали обзавестись мужскими костюмами; Перовская облеклась в шаровары и суровую рубашку своего брата, а я — в пиджак и брюки моего двоюродного брата. В таком виде мы чувствовали себя в полной безопасности, так как никто не обращал внимания на двух подростков».

Но нельзя сказать, что мужской костюм, короткие стрижки и синие очки были широко распространены среди курсисток и особенно пропагандисток. (Можно вспомнить картину Н. А. Ярошенко «Курсистка».)



По мнению К. Руан, чтобы выразить «недовольство старой системой во всех ее формах, радикально настроенные женщины коротко стригли волосы, курили сигареты, носили простые темные шерстяные платья и очки с синими стеклами — униформу женщин-радикалок в Европе». Корнилова вспоминает, что среди слушательниц Аларчинских курсов она и ее подруга Вильберг резко выделялись своей нигилистической внешностью (Вильберг была с короткой стрижкой и в очках, а Корнилова ходила в мужских сапогах). Простые темные платья были широко распространены среди курсисток, которые совсем не были нигилистками. Кроме того, например, слушательницы курсов при Медико-хирургической академии (как Кувшинская) должны были соблюдать установленные для них правила — длинные юбки и аккуратные прически, так что женщины должны были выбирать между свободой выражения своих взглядов в одежде и доступом к образованию.

Таким образом, демократизация костюма отражала как социальные, так и мировоззренческие изменения в российском обществе. Отдельные элементы костюма стали символизировать политический протест, обозначая принадлежность к оппозиционной субкультуре, которая отвергала традиционную социальную и гендерную иерархию, стремилась утвердить новые ценности. Как писала К. Руан, у российского социального и политического активизма появилась собственная униформа, так же как мундир отличал состоявших на службе. Те, кто посвятил себя преобразованию страны, не желая мириться с несправедливостью существующего строя, сделали свой протест видимым, «телесным». С другой стороны, многочисленные фотографии и воспоминания свидетельствуют, что при отказе от следования моде и при демократизации костюма он продолжал играть не только важную символическую роль, но и сохранял многие традиционные элементы. Ригоризм в одежде или небрежность, неаккуратность костюма, так же как и элементы мужского костюма у женщин, — все это вызывало повышенный интерес даже в революционной среде, было предметом различных интерпретаций. Кроме того, для женщин-пропагандисток 1870-х годов собственно «женский вопрос» не существовал отдельно от вопроса о социальной революции, они не видели необходимости демонстрировать изменением внешнего облика важность женского равноправия, так как считали это равноправие для себя реализованным в революционной работе. Для них гораздо важнее была демонстрация демократических взглядов, отказ в костюме не от своего пола, а от своего дворянского или буржуазного происхождения, утверждение символического социального равенства или принадлежности к «другой» России.