Главы | В поисках родины

Сохранить в закладки
6542
4
Сохранить в закладки

Отрывок из книги «Генетическая одиссея человека» антрополога и популяционного генетика Спенсера Уэллса

Совместно с издательством «Альпина нон-фикшн» мы публикуем отрывок из книги генетика, профессора Корнелльского университета Спенсера Уэллса «Генетическая одиссея человека».

Книга рассказывает о новейших открытиях в молекулярной биологии и популяционной генетики — научных дисциплинах, появление которых позволило сделать еще один шаг в реконструировании истории человечества. В публикуемом отрывке автор описывает генетическое объяснение языкового разнообразия.

Болтовня

Наступление неолита создало многие региональные модели культурного многообразия, наблюдаемого нами в сегодняшнем мире. Вместе с мигрантами из Восточной Азии возделывание риса распространилось до Индонезии и за ее пределы, и сегодня их потомки все еще несут генетические следы этого явления. Как мы видели ранее, первые жители Юго-Восточной Азии могли быть похожими на сегодняшних андаманцев или семангов. Вполне вероятно, что большинство этих групп было поглощено волной рисоводов и их культуры были вовлечены в этот сельскохозяйственный поток. Охотники-собиратели Европы, Америки и Африки также отказались от своего палеолитического образа жизни в пользу нового способа прокормить себя. Но культура определяется далеко не только едой, она включает в себя социальные традиции, способы изготовления одежды и орудий, транспортные средства и тысячи других вещей. И одним из наиболее важных аспектов культуры является язык.

Большинство приезжающих в Великобританию американцев вскоре замечают огромное количество местных акцентов. Если их первая остановка в Лондоне, то в первую очередь они столкнутся с кокни. Даже если они практиковали свой эквивалент кокни в духе Дика Ван Дайка («Чтоб мне провалиться, Мэри Поппинс!»), временами им с трудом верится, что это тот же самый язык, на котором говорят и они. Моя английская жена тоже часто приходит в замешательство, разговаривая с некоторыми из моих американских друзей с юга. Джордж Бернард Шоу был прав, когда заметил, что американцы и британцы — это два народа, разделенные общим языком, и при этом он еще не принимал во внимание языковые вариации внутри каждой страны. Всем знакомый пример языкового разнообразия — акценты, а те трудности, с которыми мы можем столкнуться при их понимании, отражают процесс изменения языка. Язык не является чем-то единым, несмотря на все усилия Французской академии навести порядок среди не желающих быть одинаковыми французов. Как и любой другой аспект культуры, он существует в виде многочисленных местных вариаций. Но не говорит ли это кажущееся хаосом языковое разнообразие о распространении человеческих культур?

Сходство между языками было признано еще в античности, особенно между такими хорошо изученными европейскими языками, как латынь, французский, испанский и греческий. К XVIII веку ученые начали смотреть на это шире, сосредоточив внимание на языках стран Азии, Африки и Америки. Например, Янош Шайнович в своем туманном трактате «Доказательство того, что языки венгров и саамов это одно и то же», написанном в 1770 году, пришел к выводу, отраженному в названии. Теперь мы знаем, что и венгерский, и саамский языки принадлежат к уральской языковой семье, объединяющей их с такими малоизвестными языками, как хантыйский, ненецкий и нганасанский. Правда, Шайнович не знал об их отдаленном родстве. И хотя он, как и многие другие ученые, признавал наличие сходства, объединяющего разные языки, он не смог объяснить, как они возникли.

Объяснение сходства между членами одной языковой семьи было получено через несколько лет после исследования Шайновича. В 1786 году в письме к Королевскому азиатскому обществу сэр Уильям Джонс, будучи тогда судьей в Индии, отметил, что санскрит (религиозный язык индуизма) имеет много общего с греческим и латинским языками «как в корнях глаголов, так и в формах грамматики, что могло быть результатом чистой случайности». Настолько много, что он пришел к выводу: они должны были «возникнуть из общего источника». Именно этот тезис самый важный, так как он подразумевает механизм образования языкового разнообразия. Языки меняются с течением времени, говорил он, и если существует достаточно глубокое сходство между группами языков, значит, они должны были иметь общего предка в прошлом, а впоследствии начать отличаться друг от друга. Это было эволюционное объяснение языкового разнообразия, опередившее Дарвина более чем на шестьдесят лет.

Описанные Джонсом языки принадлежат к индоевропейской языковой семье, получившей свое название по географическому распространению. Она насчитывает 140 различных языков, начиная с принадлежащих к кельтской ветви, на которых говорят в самых северо-западных частях Европы (гэльский и бретонский), и кончая сингальским, на котором говорят на Шри-Ланке. Английский язык относится к германской ветви индоевропейской семьи, хотя из-за его сложной истории в нем осталось большое количество слов, заимствованных из французского языка. Очевидно, что это широко распространенная и обширная совокупность языков.

На сегодняшний день выдвинутая Джонсом гипотеза о том, что все индоевропейские языки ведут свое происхождение от общего предка, широко признана среди лингвистов. На самом деле это одна из немногих языковых семей, получивших всеобщее признание. Смысл его гипотезы, известной как генетическая модель языковой классификации, заключается в том, что в какой-то момент прошлого существовала группа людей, говоривших на предковой форме индоевропейского языка, которая впоследствии превратилась в языки, которые мы видим сегодня. Как и наши рецепты супа, дополнения и модификации ингредиентов дали местные языковые разновидности, которые в итоге стали различными языками. Параллели с эволюцией ДНК кажутся очевидными. Но можно ли узнать что-нибудь о языковом разнообразии и понять современное распространение мировых языков с помощью генетики?

Изменение языка всегда представляло большой интерес для Луки Кавалли-Сфорцы, и в частности то, как оно соотносится с генетическими данными. Вместо того чтобы проводить туманное сравнение между генетическим и языковым разнообразием, он в 1988 году решил проверить гипотезу непосредственно — так же, как Дик Левонтин сделал это с генетическими данными, полученными для разных этнических групп. Он и его коллеги исследовали генетические данные сорока двух популяций, живущих в разных частях Земли, и изобразили их взаимоотношения в виде дерева на основе минимизации различий между ними в частоте маркеров. Получившееся дерево — по сути, генеалогическое древо этих популяций — очень хорошо соответствовало известным языковым взаимоотношениям. Так, например, говорящие на индоевропейских языках на генетическом дереве образовывали, как правило, свою группу, так же, как это делали говорящие на языках банту в Африке. Но были и очевидные несоответствия, например глубокое расхождение между северными и южными популяциями китайцев (причина которого почти наверняка заключается в характере древних миграций, описанных в главе 6), но в целом генетические и языковые группы были очень похожи. Это позволило предположить, что генетические данные могут быть использованы для изучения происхождения и распространения языков.

В своем исследовании Кавалли-Сфорц, а и его коллеги делали два уточнения. Во-первых, изучаемые ими генетические маркеры не были причиной языкового разнообразия — не существовало некоего гена банту, который заставил его несчастных носителей говорить на этом языке. Скорее всего, схожие генетические маркеры отражают общую историю говорящих на этом языке, будучи маркерами общего происхождения. Во-вторых, во многих случаях взаимоотношения между генами и языками не согласовывались друг с другом, что говорит о том, что соответствие между ними не было абсолютным. Причиной тому могло быть замещение языка, когда люди учились говорить на новом языке без соответствующего притока генов извне, или замещение генов, когда происходил значительный приток генов, но язык оставался тем же. Первый случай объясняет разницу между северными и южными китайцами, в то время как второй может объяснить близкое генетическое сходство между лингвистически неродственными группами, например коренными американцами, говорящими на языках на-дене, и их соседями, говорящими на америндских языках. Таким образом, гены часто являются маркерами языковых взаимоотношений, но не всегда. В любом случае, генетические данные могут помочь пролить свет на взаимосвязь между языками, объясняя то, каким путем они распространялись.

В поисках родины

Если мы согласны с тем, что Уильям Джонс был прав, и что все индоевропейские языки произошли из одного источника, значит, мы подразумеваем, что в определенный момент прошлого должна была существовать группа людей, говоривших на предковой форме индоевропейского языка. Поиск первых индоевропейцев и их географической локализации был одним из основных направлений археологических и лингвистических исследований последних 200 лет. Он стал своего рода квестом, хотя, как и все настоящие приключения, был в каком-то смысле донкихотским. Попытка распутать паутину противоречивых данных относительно местоположения «родины» индоевропейского языка иллюстрирует новое и очень интересное использование генетики для нашего понимания человеческой истории.

Гордон Чайлд, автор термина «неолитическая революция», в 1920-х годах предположил, что родиной индоевропейского языка можно считать культуру, возникшую к северу от Черного моря и отличавшуюся «шнуровой» керамикой, названной так из-за рисунка, напоминающего шнур или бечевку. Эта теория была возрождена археологом Марией Гимбутас в серии статей, опубликованных в 1970-х годах. Гимбутас утверждала, что предметы, оставленные кочевыми всадниками южнорусских степей и датируемые примерно 6000 лет назад, отмечены первыми признаками культуры, которая может быть идентифицирована как праиндоевропейская (ПИЕ) и включает в себя народ культуры шнуровой керамики, описанный Чайлдом. Курганная культура, как она ее называла, оставила после себя огромные погребальные насыпи (называемые курганами), которыми усеяна вся территория евразийских степей, от Украины до Монголии и на юге до Афганистана. Золотые сокровища, найденные в XX веке во время раскопок курганов, подтвердили существование народа, который был известен Геродоту как скифы — грозные всадники азиатских степей и который ранее многие ученые считали мифическим.

Доказательства того, что курганные люди говорили на протоиндоевропейском языке, основаны на анализе слов, общих для всех индоевропейских языков. Если можно доказать, что слова происходят от общего корня, то скорее всего (хотя и не обязательно) они возникли от общего предшественника. Например, английское слово ox [бык] родственно санскритскому слову uksan и тохарскому (ранний индоевропейский язык, на котором говорят в западном Китае) okso.Подобным образом многие слова, обозначающие животных и растения, являются общими для всех индоевропейских языков, так же как и те, что обозначают инструменты и оружие. Пожалуй, самое интересное то, что есть огромное количество общих для всех языков слов, относящихся к лошадям и колесным транспортным средствам, что позволяет предположить, что именно этот народ, говоривший на ПИЕ, одомашнил лошадь в качестве тяглового животного. В сочетании с археологическими находками, свидетельствующими о том, что лошадь была одомашнена в южнорусских степях, это указывает на строителей курганов как на народ, говоривший на ПИЕ.

Однако хотя данные, говорящие в пользу курганных людей как ранних индоевропейцев, были достаточно убедительными, археологических свидетельств распространения их культуры в Западной Европе не было. Их культура, в которой доминировали лошади, была идеальной для степей, но не очень-то подходила для европейских лесов и гор. Было трудно понять, почему степные всадники смогли завоевать Европу и навязать его жителям свой язык. По этой причине Колин Ренфрю в своей книге 1987 года «Археология и язык» предположил, что не курганная культура дала начало индоевропейскому языку, а скорее ее более позднее восточное продолжение. Ренфрю предположил, что ПИЕ был ближневосточным языком, на котором начали говорить 9000 лет назад и который распространился по Европе вместе с сельскохозяйственной «волной продвижения». Прародиной индоевропейского языка он считал Анатолию, поскольку она географически находилась примерно в центре зоны современного распространения индоевропейских языков, а также была родиной нескольких исчезнувших языков. Он выдвинул гипотезу о том, что первые земледельцы при заселении новых территорий приносили с собой и свой язык, ПИЕ, и, следовательно, языковое наводнение Европы, должно быть, подразумевало и генетическую волну. Это было смелое предположение, которое первоначально не имело достаточной поддержки со стороны лингвистов. Как мы уже видели, «волна продвижения» в действительности мало повлияла на генофонд современных европейцев, и ее влияние, похоже, было в значительной степени ограничено средиземноморским регионом. Например, живущие в Ирландии носители индоевропейского языка практически не имеют Y-хромосомных маркеров эпохи неолита,

в то время как греки имеют существенную неолитическую компоненту. Это говорит о том, что если распространению индоевропейских языков по всей Европе способствовало сельскохозяйственное производство, то это должно было происходить в основном без физического распространения земледельцев, что уменьшает убедительность доказательства Ренфрю.

Конечно, на индоевропейских языках говорят не только в Европе, что и следует из их названия. На них говорит большинство населения современного Ирана, Афганистана и Индийского полуострова. Как же они стали говорить на языках, родственных гэльскому, на котором говорят в Ирландии, за тысячи миль от них? Кроме того, существуют конкурирующие друг с другом гипотезы. Одна из них, выдвинутая Чайлдом, Гимбутасом и другими, заключается в том, что древние степные кочевники принесли свой язык из Центральной Азии в Индию, куда они вторглись около 1500 года до нашей эры. В Ригведе, собрании древних индийских религиозных текстов, написано о завоевании Индии конными воинами с севера. Это получило подтверждение в 1920-х годах, когда сэр Джон Маршалл и его коллеги в долине Инда раскопали Мохенджо-Даро и Хараппу. Эти великие города датируются примерно 3500 годом до нашей эры, и ко второму тысячелетию до нашей эры это были крупные поселения с тысячами домов, развитым сельским хозяйством и огромным населением. Затем, около 1500 года до нашей эры, начался их упадок, и к 1000 году нашей эры хараппская культура исчезла, а ее города опустели. Чем был вызван внезапный коллапс этой культуры? Археологи считают, что это было связано с вторжением степных арийцев. Похоже, археология подкрепляет аргумент Чайлда и подтверждает написанное в Ригведе.

Более поздние исследования показали, что существовали, вероятно, внутренние причины краха Хараппской цивилизации. Может быть, река изменила русло или наступил социальный распад (как у римлян 2000 лет спустя). Что бы ни послужило причиной (или причинами), вторгшиеся арийцы вовсе не были всемогущими завоевателями, как считали археологи раньше. С учетом новых представлений Ренфрю предложил две вероятные модели проникновения индоевропейских языков в Индию.

Согласно первой модели Ренфрю это произошло во время древней неолитической миграции с Ближнего Востока вместе с переселенцами, говорившими на ПИЕ. В этой модели хараппский язык уже был индоевропейским, и, следовательно, нет никаких оснований считать причиной появления этих языков в Индии арийское вторжение. Суть второй модели, обнаруживающей большее доверие Ригведе, заключается в том, что в долину Инда вторглись говорившие на индоевропейских языках кочевники из Центральной Азии, но их было относительно мало. Следовательно, это не оказало значительного влияния на население полуострова, если не считать навязывания языка и культуры. В обоих случаях генетические данные свидетельствуют о незначительной роли северных степей для Индии.

Проверка гипотез Чайлда, Гимбутаса и Ренфрю требовала обнаружения маркеров, по которым можно было бы различить степные популяции и местный индийский генофонд. Как мы видели в главе 6, маркер M20 характеризует первую основную волну миграции в Индию из Ближнего Востока, прокатившуюся около 30 000 лет назад. Его высокая частота была обнаружена в южных популяциях, говорящих на дравидийских языках — языковой семье, не имеющей никакого отношения к индоевропейским языкам. В некоторых южных популяциях М20 достигает частоты более 50%, в то время как за пределами Индии он встречается только спорадически. Таким образом, для наших целей он может служить местным индийским маркером. Для завершения этого анализа был необходим степной маркер, чтобы оценить его возможный вклад в генетическое разнообразие современной Индии.

Это стало возможно с открытием маркера М17, который присутствует с высокой частотой (более 40%) от Чешской Республики до Алтайских гор в Сибири и на юге по всей Центральной Азии. Абсолютные методы датирования позволяют предположить, что этому маркеру 10 000–15 000 лет. А то, что наибольшее микросателлитное разнообразие наблюдается на юге России и на Украине, дает основание для вывода, что возник он именно там. M17 является потомком M173, и это согласуется с его европейским происхождением. Происхождение, распространение и возраст M17 наводят на мысль о том, что он был распространен курганными людьми в ходе их продвижения через евразийские степи. Ключ к решению нашей языковой головоломки — увидеть, что с ним происходит в Индии и на Ближнем Востоке.

Ответ заключается в том, что в Индии высокая частота M17 обнаруживается именно в группах, говорящих на индоевропейских языках. Например, этот маркер имеют около 35% мужчин из говорящих на хинди жителей Дели. Группы с юга, говорящие на индоевропейском языке, показывают такую же высокую частоту M17, в то время как у их соседей, говорящих на дравидийских языках, его частота гораздо меньше — 10% и ниже. Это наводит на мысль, что M17 является индоевропейским маркером, и свидетельствует о массивном генетическом притоке из степей в течение последних 10 000 лет. Принимая во внимание археологические данные, мы можем сказать, что старая гипотеза о вторжения из степей людей, — а не только их языка, — похоже, правдива.

А что же с Ближним Востоком? Интересно то, что там частота М17 невысока — он присутствует только у 5–10% мужчин. Это верно и для населения Ирана, говорящего на фарси, основном индоевропейском языке. У жителей западной части страны частотах M17 низкая, в то время как у живущих на востоке его частота больше похожа на ту, что наблюдается в Индии. Как мы узнали в главе 6, между этими двумя регионами пролегает негостеприимная бесплодная пустыня. Результаты анализа показывают, что великие иранские пустыни были барьером на пути продвижения индоевропейцев во многом так же, как и ко времени последней миграции верхнего палеолита.

Результаты по Y-хромосом е из Ирана и Ближнего Востока позволяют также предположить, что перемещение древних ближневосточных земледельцев на восток, в долину реки Инд, не привело к распространению индоевропейских языков. Маркер M172, связанный с распространением сельского хозяйства, встречается по всей Индии, что говорит о его древнем происхождении из Ближнего Востока, скорее всего в эпоху нео лита. Но он одинаково часто встречается у народов, говорящих на индоевропейских и дравидийских языках, что указывает на то, что распространение сельского хозяйства предшествовало появлению индоевропейских языков. То есть большинство индийских потомков земледельцев эпохи неолита научилось говорить на индоевропейских языках, в то время как их небольшая часть говорящих на индоевропейских языках и имеющих маркер M17 к тому моменту отказалась от своего языка в пользу дравидийского.

Низкая частота M17 на западе Ирана говорит о том, что в данном случае все произошло точно по сценарию, предусмотренному Ренфрю в его второй модели. Вполне вероятно, что небольшой по численности группе людей, говорящей на индоевропейском языке, удалось навязать его коренному иранскому населению — этот процесс Ренфрю назвал господством элиты. Согласно этой модели было нечто — военная сила, экономическая мощь или, возможно, организаторские способности, — что позволило индоевропейцам из степей добиться культурной гегемонии над древней, устоявшейся цивилизацией западного Ирана. Это «нечто» могло подразумевать и использование лошадей в военных действиях, для передвижения колесниц или для верховой езды. Конница и колесницы, изобретения степного образа жизни, могли дать древним индоевропейским кочевникам явное преимущество перед пехотой противника. Использование лошадей могло дать армии огромное техническое преимущество на следующие три тысячелетия. И нетрудно представить, какое преимущество это дало степному евразийскому народу.

Таким образом, хотя мы видим существенные генетические и археологические данные в пользу индоевропейской миграции из южнорусских степей, у нас мало свидетельств аналогичной массовой индоевропейской миграции в Европу из Ближнего Востока. Есть вероятность, что в случае более древней миграции (8000 лет назад вместо 4000) генетические сигналы, принесенные говорящими на индоевропейском языке земледельцами, за эти годы могли просто рассеяться. Как показал Кавалли-Сфорц, а со своими коллегами, существуют некоторые генетические доказательства миграции с Ближнего Востока, но этот сигнал недостаточно силен, чтобы проследить по нему распространение неолитических линий по всей говорящей на индоевропейских языках Европе. Кавалли-Сфорца предположил, что первоначальная миграция из Ближнего Востока народов эпохи неолита, говоривших на до-ПИЕ, включая и наших курганных людей, могла принести этот язык в Европу, который позже стал ПИЕ. Нет данных, противоречащих этой модели, хотя генетические результаты не дают ей четкого подтверждения.

Существует и другая вероятность, которая следует из распределения исчезнувших языков Ближнего Востока и Европы и взаимоотношений между ними. Что, если язык, на котором говорили первые земледельцы, был не индоевропейским, а совершенно другим? Баски, живущие на северо-востоке Испании, говорят на языке, не связанном с каким-либо другим языком мира. Джаред Даймонд в своей книге «Восхождение и падение третьего шимпанзе» (The Rise and Fall of the Third Chimpanzee) предположил, что он может быть пережитком сельскохозяйственной «волны продвижения» с Ближнего Востока. Интересно, что некоторые лингвисты полагают, что баскский язык связан с кавказскими языками, в то время как другие находят сходство с бурушаски — изолированным языком, на котором говорят в отдаленном районе Пакистана. Кроме того, были и другие ныне вымершие языки, на которых говорили по всему Средиземноморью: в юго-восточной части Испании (тартессийский и иберский), в Италии (этрусский и лемносский) и в Сардинии (где многие географические названия происходят не из индоевропейского источника). Географические названия на юге Франции также позволяют предположить, что баскский язык в прошлом был гораздо более широко распространен, чем сегодня, и названия некоторых мест в Греции также указывают на наличие там доиндоевропейского элемента. В общем, есть обоснованные доказательства существования средиземноморской «коллекции» доиндоевропейских языков, которые позже были вытеснены греческим и латынью.

Таким образом, номинально у нас есть множество языков, которые были когда-то широко распространенны в Средиземноморье и на Ближнем Востоке, и на востоке до Пакистана. Именно эту территорию и колонизировали древние земледельцы неолита в период от 7000 до 10 000 лет назад. Есть вероятность, что эти первые фермеры распространили «средиземноморские» языки по мере распространения своих популяций. Палеолитическое население Европы переняло их земледельческий язык и их культуру, даже если (как в случае с баскским языком) почти не происходило притока генов. Эти языки распространились и на восток, принеся сельское хозяйство в долины рек Центральной Азии и Пакистана. Более поздние миграции народов, говоривших на дравидийских и индоевропейских языках в случае Пакистана и на индоевропейских в случае Европы, могли привести к тому, что средиземноморские языки сохранились лишь в немногих изолированных местах, что мы и наблюдаем сегодня.

Конечно, это всего лишь умозрительный сценарий, но он может быть правдоподобной альтернативой индоевропейским земледельцам Ренфрю и до-ПИЕ фермерам Кавалли-Сфорцы. Кроме того, генетические данные показывают некоторые корреляции: в большинстве упомянутых регионов, от Средиземноморья до Кавказа и Пакистана, наблюдается существенная частота М172 — нашего канонического неолитического маркера. Это особенно характерно для народностей Кавказа, у некоторых из них частота M172 превышает 90%. Вообще высокая степень генетического сходства между популяциями Кавказа и Ближнего Востока показывает, что в эпоху неолита произошел значительный приток людей, которые могли принести в этот регион языки, родственные шумерскому. Конечно, этот сценарий предполагает связь между всеми средиземноморскими языками, что в лучшем случае спорно. Тем не менее некоторые лингвисты нашли доказательства существования такой языковой «надсемьи», выявив глубинные структуры, общие для кажущихся не связанными между собой языками. На поиски этих надсемей мы и двинемся дальше.

Широкий взгляд на проблему

Чарльз Дарвин, писавший в те времена, когда не были полностью разработаны современные методы классификации языков, отметил сходство между классификациями, основанными на генеалогии и на лингвистике. В «Происхождении видов» он замечает, что если бы мы обладали идеальной родословной человечества, генеалогия человеческих рас позволила бы лучше классифицировать различные языки, существующие сегодня во всем мире. Кавалли-Сфорц, а говорил, что он не знал о гипотезе Дарвина, когда в 1988 году начал свое сравнение генетических и языковых взаимосвязей. На это позже обратил его внимание коллега, изучавший историю науки. Возможно, не такое уж это и великое прозрение полагать, что языки способны отражать взаимосвязи между популяциями. В конце концов, мы действительно «наследуем» язык от наших родителей, так что по крайней мере в недавнем прошлом языки должны были быть хорошими уполномоченными генов. Однако что если мы посмотрим дальше? Есть ли более глубокие взаимосвязи между языками, объединяющие их в более крупные группы? И, пожалуй, самое главное, существуют ли какие-либо свидетельства языкового эквивалента наших генетических Адама и Евы?

Джозеф Гринберг, с которыми мы уже сталкивались в главе 7, был убежден, что такие глубокие взаимоотношения действительно существуют. Он сделал себе имя в области лингвистической классификации, объединив сотни языков Африки в четыре семьи и описав в 1963 году в книге «Языки Африки». Эти первые попытки классификации высшего порядка были в целом хорошо восприняты лингвистическим сообществом, и их успех воодушевил Гринберга на то, чтобы начать поиск более глубоких взаимосвязей между языками, в частности, между теми, на которых говорят в Евразии.

Гринберг обнаружил, что многие языки, в том числе и принадлежащие к индоевропейской семье, имели, похоже, общие структурные элементы, слишком явные, чтобы быть простым совпадением. Детали покажутся незначительными для неспециалистов (один из примеров — образование множественного числа существительных путем добавления суффиксов –к или –т), но они значимы для многих лингвистов. Меррит Рулен в своей книге «Происхождение языка» отслеживает множество сходных особенностей среди языков так называемой «евразийской» семьи Гринберга или, как ее называют некоторые специалисты, — «ностратической».

Один из первых вопросов, который мог бы возникнуть у нас относительно этой группы языков, заключается в том, существуют ли этому какие-либо археологические и генетические доказательства, как в случае индоевропейской семьи. Похоже, к сожалению, это не тот случай. Одной из проблем является то, что составляющие эту семью языки настолько широко распространены на большей части Евразии, что она включает в себя огромное количество различных популяций. Это может быть связано с возрастом этой языковой семьи, который составляет, возможно, более 20 000 лет. Любая корреляция с такой древней и распространенной группой языков в лучшем случае ненадежна, а единственным подходящим Y-хромосомным маркером мог бы быть M9. Однако M9 содержится и в другой надсемье евразийских языков, известной как дене-кавказская.

Первую группу этой семьи образуют американские языки на-дене (такие как навахо) и сино-тибетск ие языки (языки Китая и Тибета). Многие лингвисты теперь признают взаимосвязь между этими двумя языковыми семьями, но отношения между более отдаленными группами вызывает споры. Причина в том, что дене-кавказские языки включают в себя кавказские языки, что следует из их названия, а также баскский и бурушаский. То есть на дене-кавказских языках говорят от Пиренеев до Скалистых гор, включая отдельные районы, разбросанные по всей Евразии — это, мягко говоря, довольно разнородная группа. Отчасти из-за этого американский лингвист Джон Бенгтсон выделил в дене-кавказских языках подгруппу, включающую баскский, бурушаский, кавказский и вымерший шумерский язык. Совпадение с нашей гипотетической «средиземноморской» семьей поразительно, и (как мы уже видели) существуют генетические доказательства в поддержку распространения этой группы языков в течение последних 10 000 лет, возможно, вместе с сельским хозяйством. Включение шумерского языка особенно красноречиво, так как этот язык, на котором говорила одна из древнейших цивилизаций Месопотамии, географически и культурно связан с самым началом развития сельского хозяйства в «Плодородном полумесяце».

Хотя генетические данные и подтверждают родство между некоторыми западными популяциями дене-кавказск ой семьи, очевидной связи между ними и говорящими на дене-кавказских языках восточными популяциями нет. Однако языки, относящиеся к синотибетской семье и на-дене, имеют собственную генетическую связь. Она представлена в виде маркера M130, с которым мы впервые столкнулись, когда отслеживали прибрежную миграцию в Австралию. В предыдущей главе мы видели, что M130 был найден и у популяции Восточной Азии, включая Китай, и отметили его распространение из Юго-Восточной Азии в северном направлении. Интересно то, что этот маркер есть также у популяций Северной Америки, говорящих на на-дене. Но в Южной Америке язык на-дене не встречается. Это говорит об уникальной генетической связи между жителями Восточной Азии и некоторыми индейскими племенами, которая возникла благодаря второй миграции в Америку 5000–10 000 лет назад. В данном случае генетика подтверждает лингвистическую связь и дает приблизительную дату дивергенции языков.

Успех в выявлении общих черт в языках, разделенных десятками тысяч лет, побудил некоторых лингвистов еще дальше проникнуть в лингвистические тайны в поисках самых глубинных связей — общего происхождения всех языков. Меррит Рулен, один из самых верных сторонников этой точки зрения, считает, что дене-кавказск ая семья отражает древнее распространение современных людей из Африки, в то время как евразийская семья указывает на более позднее распространение из Ближнего Востока. Как мы видели, нет четких генетических данных в поддержку этой гипотезы. Одна из альтернативных версий гласит, что эти языковые семьи распространились, по крайней мере частично, через культуру, не оставив ясно различимых генетических следов. Например, так произошло с некоторыми из индоевропейских языков. Другая версия состоит в том, что евразийской и дене-кавказской языковых семей на самом деле не существует — и вероятно, это просто совокупности неродственных языков, имеющих случайное сходство. Или, возможно, подгруппы действительно существуют, в частности те, что поддерживаются генетическими данными (например, сино-тибетский и на-дене), в то время как многие из этих языков не являются родственными. Рулену явно придется еще много потрудиться.

Похоже, что эволюция языка шла теми же путями, что и миграция современных людей, зародившись в Африке и распространившись в отдаленные уголки земного шара. Однако это утверждение основано на косвенных доказательствах — на универсальности языка во всех человеческих популяциях, на экстраполяции краткосрочных языковых изменений в признанных языковых семьях, таких как индоевропейская, и на предполагаемой роли языка в развитии современной человеческой культуры. Почти все сигналы о происхождении человеческого языка — если они и существовали — утеряны, а мы остались с разрозненными фрагментами Вавилонской башни. Подобно английскому языку, распавшемуся на большое количество диалектов, которые за последние 500 лет стали различаться еще больше, и другие языки с течением времени стали более разнородными. В конце концов они потеряли все, что свидетельствовало бы об их общем происхождении. Неясно, сколько для этого потребовалось времени. Некоторые лингвисты считают, что 6000 лет вполне достаточно, в то время как Рулен и другие утверждают, что нашли черты сходства, которым более 20 000 лет. Поиск языка Адама и Евы в ближайшие несколько лет обещает быть спорным и захватывающим, и генетика может внести в него свой вклад.

Над материалом работали

Читайте также

Внеси свой вклад в дело просвещения!
visa
master-card
illustration