У автоэтнографии как у научно-исследовательского проекта довольно любопытная судьба. С одной стороны, это архидревний метод: мы можем посмотреть Библию, мы можем посмотреть на любого классика художественной литературы и обнаружить там детство, отрочество и юность или какие-то биографические вещи, то есть размышления о себе, попытки каким-то образом воссоздать свою биографию, осмыслить и понять ее. Мы отдаем себе отчет в том, что в художественной литературе есть доля вымысла, в этом нет ничего страшного. Кроме того, есть некоторый элемент перспективы: биография всегда пишется с точки зрения некоторого настоящего. Если какой-то человек напишет свою биографию с разрывом в пять лет, то вполне допустимо ждать от него совершенно разные биографии. Человек, стоящий на позиции жесткого позитивизма, скажет: «Ай-яй-яй, где-то он соврал». В рамках гуманистической традиции нужно сказать: «Да нигде он не соврал, у него просто немного сменилась перспектива, стала другой расстановка акцентов». С этой точки зрения автоэтнографию мы можем найти даже не в сотнях, а в тысячах произведений художественной литературы. Такой солидный жанр, как биография, учит нас тому, как относиться к такого рода жанрам.

С другой стороны, если говорить об автоэтнографии не как о биографическом нарративе, а как об этнографии, о постижении некоторых культурных норм, то мы увидим, что этот жанр начал формироваться совсем недавно, буквально 50–60 лет назад. Этнография, конечно, тоже является почтенным жанром, но как изучать себя и проводить этнографические работы в отношении собственного знания, опыта и жизни — это чрезвычайно сложная и непривычная позиция для очень многих исследователей, в том числе называющих себя качественниками.

Рекомендуем по этой теме:
4166
Фальсификация экспертности

Пример, который описывают Кэролин Эллис и Артур Бочнер, когда они написали статью в автоэтнографическом жанре и принесли ее не кому-либо, а «качественнику из качественников» Норману Дензину на рецензию, чтобы он опубликовал ее в своем журнале, он отклонил эту статью, сказав: «Конечно, мы качественники, но не до такой же степени! Это вовсе не научный проект, зачем вы это описываете?» В общем-то, действительно ненаучный. Как можно писать о науке, когда статья начинается примерно так: «Мы сидим и смотрим телевизор. По телевизору идет футбол. А зачем мы смотрим этот футбол, когда нужно поговорить о науке?» Вот так строится эта статья — через диалоги, размышления, обсуждения. Норман Дензин тогда сказал: «Уберите из статьи свой телевизор! Зачем он там нужен? Он вносит какую-то непонятную лепту, отвлекает читателя от темы вашего исследования». Для автоэтнографии это отвлечение — актуализация контекста, в котором производится автоэтнографический материал, — является сутью проекта. Когда Эллис не договорилась с Дензином и он так и не опубликовал ее статью, она через пять лет создала собственный журнал и теперь благополучно публикует там статьи такого рода.

Что же такое тогда автоэтнография? Что это за смешение жанров? Что это за покушение на научное исследование, когда наука становится обыденным знанием, когда исследователь пишет не только формулы, но и описывает, какая муха села ему на ручку, когда он эту формулу описывал?

Здесь автоэтнография вступает в конфликт с очень мощной научно-исследовательской традицией, которая образно может быть выражена следующей фразой: «Чтобы изучать рыб, необязательно быть рыбой». А автоэтнография говорит обратное: «Чтобы изучать рыб, надо пожить рыбой». Мы не можем изучать рыб, поскольку мы не рыбы, мы можем изучать только себя. Единственное гуманитарное знание, которое имеет какие-то шансы отразить то, что происходит здесь и сейчас на самом деле, — это наблюдения за собой. Автоэтнография посвящена именно этому.

Неудивительно, что в традиционных гуманитарных исследованиях этот жанр не привлек внимания, поскольку гуманитарии, занимающиеся проблемами социальных сообществ, национализмом, поддержкой малочисленных и малообеспеченных групп и так далее, и так получают свое финансирование и превосходно живут без всякой автоэтнографии. Тем более автоэтнография ведь опасна: попробуйте обнажить себя, попробуйте показать, из какой дряни растут эти научные статьи, что из них происходит. Мы увидим, если поговорим с любым из аспирантов, что научная статья собирается из прокрастинации, лени, нежелания этим заниматься, из всевозможных поводов, чтобы побыть с какими-то другими людьми, но никак не наедине с этим текстом, с насилием себя. Это одна из базовых вещей, на которую пытается ответить научный сотрудник.

Где возникла эта автоэтнография, в каком месте? Она возникла в исследованиях, которые сами по себе стоят особняком от мейнстрима социальных наук. Это так называемые квир-теории, то есть теории, которые развиваются маргинальными группами и нацелены на изучение маргинальных групп. В большей степени автоэтнографией занимаются люди, изучающие гомосексуальные отношения, всякого рода сексуальные отношения, нетипичные для традиционной семьи. Это также люди, которые пытаются как-то смотреть на то, каким образом развивается сообщество с отклоняющимся поведением, начиная с уличных драк и заканчивая преступными группировками, продажей кокаина, потреблением наркотиков и так далее.

Рекомендуем по этой теме:
34688
5 книг о политике секса

В рамках всех этих традиций автоэтнографическая оптика вдруг начала давать поразительные результаты, которые затмили традиционный колониальный взгляд на исследования социальных реалий, когда мы приходим к кому-то и начинаем его препарировать, объективировать, изучать. Чтобы этого не происходило, мы должны изучать в первую очередь себя, иронизировать и смеяться над собой, показывать весь тот контекст, в котором производится научное знание.

Вдруг обнаружим, что-то, что считается чрезвычайно важным и серьезным, на самом деле довольно смешно и ничтожно, а та мелочь, которая казалась проходной, вдруг начинает объяснять ситуации, связанные с весьма важными элементами нашего обыденного опыта. Как я уже упомянул, в западной традиции автоэтнография развивалась в основном с точки зрения изучения сексуальности как наиболее табуированной темы. А если мы посмотрим на российскую специфику, то обнаружим, что, во-первых, автоэтнографические проекты можно пересчитать по пальцам, а во-вторых, многие из них относятся к политической сфере.

Здесь очень любопытна судьба Андрея Николаевича Алексеева, который развивает так называемую драматургическую социологию. Что она собой представляет? Он просто описывает свой обыденный опыт, собирает все документы, которые ему сопутствуют. Когда-то давным-давно (я даже боюсь назвать эти даты — 50–70-е годы, но здесь можно спутать, поскольку он действительно человек-легенда) он, уже имеющий кандидатскую степень и работающий в социологическом институте в Санкт-Петербурге, бросает свою карьеру научного сотрудника и идет работать на завод рабочим. Придя на завод, он начинает смотреть, что такое работа, социалистическое соревнование, как это происходит, начинает писать докладные записки, собирать весь этот материал, что он назвал драматургической социологией, а себя — социологом-испытателем.

Что позволяет мне говорить о нем как об автоэтнографе? То, что в первую очередь он наблюдает за собой, а потом уже за остальными. Он ставит эксперимент над собой, а уже потом над остальными. И вот это — базовая этическая норма автоэтнографа. То есть прежде, чем обвинять кого-то во лжи или искать какие-то девиантные формы поведения, необходимо посмотреть на себя и описать себя. Тогда, может быть, чужая ложь станет совершенно мизерной и никчемной по отношению к собственным заблуждениям и собственным траекториям, уводящим от познания истины.

Несмотря на то, что автоэтнография со стороны может смотреться монолитным знанием, которое объясняется всего лишь одной фразой: «Наблюдай за собой и описывай все, что с тобой происходит», автоэтнография уже довольно многообразное научно-исследовательское предприятие. В этой традиции уже развивается очень много самостоятельно стоящих методов исследования. Тони Адамс, один из основоположников американской традиции автоэтнографических исследований, предложил не менее десятка разных подходов. Я просто перечислю эти подходы и методы через запятую.

Первый метод — это личные нарративы, которые встроены в контекст. Когда мы рассказываем какие-то наиболее значимые истории, встают вопросы: «Что я хочу рассказать?», «Что наиболее значимо в этой ситуации?» В то же время описывается тот контекст, в котором рассказываются эти ситуации и истории. Понятно, что на гинекологическом кресле мы можем рассказать одну историю, а сидя у телевизора и попивая пиво — совсем другую. Поэтому чрезвычайно важно описать, где, когда, с кем и кем была рассказана та или иная история.

Второй метод, который он называет, — это рефлексивное диадное интервью. В чем его особенность? Она заключается в том, что интервьюер перестает быть только человеком, задающим вопросы. Он, задавая вопросы, рассказывает о себе, то есть, создавая эмпатическую ситуацию, он рассказывает о себе эту же историю. Допустим, наша задача — посмотреть и оценить, изучить практики мастурбации в тех или иных возрастных группах. Интервьюер в рамках этнографического проекта может в первую очередь рассказать о собственных практиках, а потом, вызвав это доверие, получить информацию о практиках своего собеседника. Тем самым интервью перестает быть связанным с вопросами и ответами. Это обмен историями, то, что очень сильно сближает диадное интервью с обыденным разговором, ведь мы иногда взахлеб рассказываем что-то своему другу или подруге, а потом получаем в ответ такое же. И мы перебиваем друг друга, рассказывая эти истории. Идеальное решение этого метода заключается в том, что собеседники, перебивая друг друга, рассказывают накладывающиеся друг на друга истории.

Третий подход — многослойные учетные записи, когда интервью не рассматривается в качестве единственного источника получения эмпатии или знаний. Исследователи собирают нарративы, смотрят на фотографии, просят дневники. Например, в моем опыте была совершенно фантастическая история, когда я проговорил около двух часов с одной пожилой женщиной, а потом она обронила невзначай: «А вы знаете, моя мама прошла всю войну, работая секретарем в Смерше, и писала дневники. Я вам сейчас их покажу». И она мне приносит дневники своей мамы, которые полностью пронизаны любовной лирикой. «Вы знаете, я их показывала своим родственникам, и они сказали: „Что за шлюха твоя мама!“ И мне очень стыдно. Может, вы на это посмотрите?» И это было фантастически. Всё интервью, которое было до этого, вообще перестало стоить хоть что-то. Эти дневники оказались сердцевиной разговора. Таким образом, многослойные записи — это возможность подхода к тем или иным атрибутам реальности, а не концентрация только на голосовых обменах.

И наверное, один из самых распространенных в последние годы методов или подходов автоэтнографического интервью, может быть, наиболее непонятный для неофита — это так называемая коллективная автоэтнография. Мы привыкли, что автоэтнограф или биограф — это тот, кто рассказывает о себе: я один в этом мире и сейчас о себе поведаю. Коллективная автоэтнография определяется тем, что любой рассказ требует собеседника. Если мы вводим собеседника в структуру рассказа, он иногда сам становится рассказчиком. Когда мы задаем вопрос о том, а что же нас реально интересует, нас очень часто интересует не личная перспектива, а некоторое объемное представление социально значимых событий, в которое как-то были включены люди. И в этом коллективном обсуждении, разговоре, в автоэтнографическом опыте как раз складывается такая пестрая, зачастую противоречивая картинка некоторой реальности, недоступной для исследователя, если она будет рассказана только с точки зрения перспективы одного человека. Вот, наверное, еще один подход, который сейчас практикуется в рамках автоэтнографической традиции.

В целом, если говорить об автоэтнографии как о методе, это, конечно, вызов современному гуманитарному знанию. Словами Адамса можно сказать, что «автоэтнография — это квир-теория, подрывающая основы гуманитарного знания, хотя многие гуманитарии об этом еще даже не подозревают».