Среди претензий, которые особенно часто предъявляются социологии со стороны представителей смежных и не очень смежных дисциплин, особенно выделяются три. Во-первых, социология — это не наука, потому что ее данные не верифицируемы и не фальсифицируемы. Во-вторых, социология — это не наука, потому что она находится в определенных тесных отношениях с политикой, а потому социолог всегда оказывается тем, кто обслуживает интересы власти. Третья претензия состоит в том, что в социологии слишком сильна традиция начетничества, схоластическая точка зрения, бесконечное обращение к собственным классикам, их интерпретации и реинтерпретации. А потому социология — это в лучшем случае форма художественной критики, но никак не наука.

Что можно ответить на три эти претензии, помимо традиционного ответа, который дают социологи, очень короткого и нецензурного? Во-первых, что касается верификации и фальсификации, то у нас есть принцип дисциплинарности, который предполагает, что, хотя не существует единого, универсального всеблагого научного метода, внутри каждой конкретной дисциплины есть множество механизмов проверки и перепроверки получаемых результатов, их кроссвалидизации. Поэтому мы всегда можем удостовериться в том, насколько оправданно, обоснованно получен тот или иной результат. Например, парадокс Истерлина в социологии верифицировался более 30 раз.

Рекомендуем по этой теме:
3593
Наука и политика у Макса Вебера

Что касается второй претензии, в политической ангажированности, то здесь есть принцип универсализма, оставленный нам в наследство Максом Вебером. В 1904 году Вебер в своем журнале «Архив социальной науки и социальной политики» пишет работу «Об объективности социально-научного и социально-политического познания», где формулирует свой тезис предельно емко: «В выполнении научного долга — видеть истину, отраженную в фактах, — в этом состоит наша задача. Нам важно установить одно: журнал по социальным наукам, в нашем понимании, должен, поскольку он занимается наукой, быть той сферой, где ищут истину». Формулировка, что вы остаетесь ученым ровно настолько, насколько вы ищете истину, не пытаетесь изменить мир, не пытаетесь прирастить собственный символический капитал, не пытаетесь позвать на баррикады своих студентов, настолько вы являетесь ученым, — этот тезис у Вебера появляется более 20 раз только в одном тексте. Но мы найдем его и в более поздних работах «Наука как призвание и профессия», в полемике с Эдуардом Майером.

Несмотря на этот тезис, именно Вебер почему-то сегодня становится объектом невероятного интереса со стороны политически ангажированных философов, которые пытаются каким-то образом перетащить его на свою сторону, доказав, что он вовсе не это имел в виду. Это приводит нас к третьей претензии в адрес социологии — что касается традиции начетничества.

Действительно, у социологов особые отношения с собственной классикой. Мы постоянно обращаемся к классическим работам, во-первых, потому, что ищем в них продуктивные концептуализации, некоторые логические различия, а во-вторых, потому, что находим в них методологические матрицы, удачные методические решения для эмпирических исследований. Но главное, именно в них мы находим некоторые ценностные ориентиры: что такое наука, где проходит граница между наукой и ненаукой. Интерпретации, которые мы даем классическим работам, точно так же являются частью науки настолько, насколько проходят проверку первыми двумя принципами: насколько их можно верифицировать, то есть соотнести с корпусом классических текстов, и насколько они даются из позиции интереса к самому классику, из позиции интереса к тексту, а не для того, чтобы оправдать собственные политические взгляды. Если интерпретация достоверна, верифицирована, соотнесена с текстом и не ангажирована, то есть за ней не стоит никакая попытка оправдания политической позы, настолько она является частью корпуса науки.

Вот тут как раз возникают довольно забавные сюжеты, связанные с попытками отдельных политически ангажированных интерпретаторов протащить в науку, с одной стороны, недостоверные, не подтвержденные текстами высказывания, а с другой стороны, высказывания, политически ангажированные. Именно такие попытки я далее и буду называть интеллектуальными уловками.

Как они устроены? Какова стратегия такой политической профанации классического текста? Прежде всего, нужно выбрать мишень политической атаки. Понятно, что сам Вебер не может быть мишенью. Мишенью должна быть одна из его интерпретаций. Его нужно взять в союзники, а если не получится, то в заложники. Соответственно чаще всего такой мишенью становится неокантианское прочтение Вебера, обоснованное его текстами и получившее довольно широкое распространение. В чем оно состоит? Наука является ценностным регионом. Это тезис ценностного суверенитета науки. Это означает, что в тот момент, когда мы входим в регион науки, мы оставляем за спиной все прочие мировоззренческие установки и предпочтения. Мы подчиняем свое действием поиску истины. И настолько, насколько мы ищем истину, а не решаем иные задачи, настолько мы являемся учеными. В этом смысле не может ученый сказать «я занимаюсь наукой, чтобы стать политически сильнее». Потому что если он это говорит, наука для него не является самостоятельной ценностью. Собственно Вебер пишет напрямую: «Мы стремимся к чему-нибудь либо из-за его собственной ценности, либо рассматривая его как средство к достижению некой цели». Если вы говорите, что занимаетесь наукой, чтобы стать политически сильнее, это значит, что вашей подлинной ценностью является политика, а наука средством. Это тезис ценностного суверенитета. Мир действительно поделен между разными регионами, есть наука, есть религия, есть политика, есть экономика. И это вовсе не делает науку аполитичной, это делает ее конкурентоспособной в этой войне ценностей.

Означает ли это, что у познающего субъекта нет никаких других ценностей? Несомненно, нет. У нас масса ценностей: партийные, политические, человеческие, культурные. Но какова их роль в познании? Они позволяют нам выбрать некоторый объект, вырезать его из мира и направляют наш интерес до того, как мы становимся учеными. В тот момент, когда мы уже вошли в пространство лаборатории или библиотеки, эти ценности уже не играют никакой роли. Вебер пишет: «Верно, что мировоззрения различных людей постоянно вторгаются в сферу наших наук, даже в нашу научную аргументацию, внося в нее туман неопределенности, что вследствие этого по-разному оценивается убедительность научных доводов (даже там, где речь идет об установлении простых каузальных связей между фактами). В этом отношении редакторам и сотрудникам нашего журнала также „ничто человеческое не чуждо“. Однако, одно дело — признание человеческой слабости и совсем другое — вера в то, что политическая экономия является „этической“ наукой». В данном случае этической значит политической. Иными словами наличие каких-то донаучных ценностей, до того как вы посвятили свое действие поиску истины, это слабость. Не само по себе наличие этих ценностей слабость, а то, что эти ценности могут по-прежнему как-то влиять на ваши действия как ученого. Это то, что касается донаучных убеждений.

Когда мы оказались в регионе науки, возникает два новых тезиса. Первое — это воздержание от практических оценок. Та самая свобода от ценностей, которая действительно является свободой от оценок. Это означает, что мы не даем оценок изучаемым, например, политическим режимам. Но почему мы их не даем? Потому что есть ценностный суверенитет науки. Нам запрещает это ценность поиска истины. А вовсе не потому, что это удобное техническое требование, которое позволяет ученым договариваться друг с другом.

Рекомендуем по этой теме:
4096
Структура экспертного знания

Наконец последнее. Есть то, что касается операции отнесения к ценности. Выделив некоторый объект, сформулировав его концептуализацию, мы каким-то образом соотносим его с той или иной ценностью, например, ценностью своих собственных дисциплин. Яркий пример — это исследование Толкина, посвященное тексту «Беовульф». Первая часть этой работы «Чудовища и критики», пронизана ненавистью к историкам. Толкин говорит, когда историки начинают читать «Беовульф» как исторический документ, они убивают всю его литературную ценность, мы больше не видим в этом тексте литературного произведения, а видим только историческое свидетельство.

Что делает Толкин? Что делает его конкурент историк? У каждого из них есть свои собственные убеждения донаучного характера. Они оставляют их, потому что входят в регион науки и здесь действует принцип ценностного суверенитета. Несмотря на то, что именно их донаучные ценности, возможно, обусловили их интерес к «Беовульфу». На следующем этапе каждый из них производит операцию отнесения к ценности. Для Толкина это ценность литературы. Для историка это ценность истории. Это вовсе не означает, что в этой операции они соотносят «Беовульфа» со своими собственными донаучными ценностями. Нет. Собственно Вебер пишет: «Когда мы требуем от историка или социолога в качестве элементарной предпосылки, чтобы он умел отличать важное от неважного и основывался бы, совершая такое разделение, на определенной „точке зрения“, это означает только то, что он должен уметь осознанно соотносить явления действительности с „ценностями культуры“ и в зависимости от этого вычленять те связи, которые для него значимы». По сути, это требование поиска релевантности.

Вернемся к интеллектуально ангажированной интерпретации. Эта интерпретация, неокантианское прочтение, вызывает серьезные диссонанс у политически ангажированного интеллектуала, ведь он хочет верить в то, что он остается ученым, когда занимается политикой в аудитории. И поэтому ему нужно показать, что ценности науки и политики вовсе никак не контрастируют. Как он это пытается показать? Первый аргумент — это аргумент от диссонанса: несовместим веберовский ригоризм с позицией современного ученого. Нет, как раз с позицией современного ученого он прекрасно совместим. А вот с позиции ангажированного политического интеллектуала действительно несовместим. Поэтому интеллектуал говорит следующее: «Это вызывает диссонанс». Только не говорит, что у него лично. Он говорит, вообще у современного ученого вызывает диссонанс. К текстам Вебера возражение не имеет отношения.

Второе возражение: эта интерпретация внутренне противоречива. Очень характерно, что фраза «внутренне противоречива» произносится, но никакие внутренние противоречия не указаны. Третье: эта интерпретация противоречит жизни Вебера. Заметьте, интерпретаторы не говорят «противоречит текстам Вебера», а говорят «противоречит жизни Вебера». Всех, кого интересует, насколько это действительно противоречит жизни Вебера, могут прочитать недавно переведенную на русский язык работу Юргена Каубе. Четвертый аргумент: прочтение Вебера несовместимо с текстами Генриха Риккерта. Это фантастически сильное заявление. Это прием — подмена классика. Само по себе высказывание «прочтение Вебера не соответствует текстам Риккерта» абсурдно. Особенно если после этого идет изложение текста Риккерта, которое никак не противоречит только что мной озвученной интерпретации Вебера.

Дальше появляется интеллектуальная уловка, которая особенно интересует. Потому что это интересная подмена. На конгрессе, посвященном столетию со дня рождения Вебера в Германии, столкнулись две вполне не ангажированные и вполне научные интерпретации текстов Вебера. Одна та, которую я только что озвучил, неокантианская. Вторая позитивистская. Своим рождением она обязана Толкотту Парсонсу, а популярностью таким авторам как Альберт и Рансимен. Позитивисты, которые пытаются перетянуть Вебера на свою сторону, говорят, что надо буквально трактовать тезис «свободу от оценки» как свободу от ценностей. И создают образ науки как башни из слоновой кости, где сидят ученые в белых перчатках и, не вовлекаясь в политические баталии, не вовлекаясь в войну ценностей, наблюдают этот мир.

Рекомендуем по этой теме:
7283
Шесть работ Макса Вебера

Это напрямую противоречит веберовской максиме. Мы уже понимаем, что ученый очень глубоко погружен в этот мир именно как ученый, а не как политик и он действует со страстью, но именно со страстью ученого, а не политика. Потому позитивистская интерпретация Вебера была довольно быстро убита неокантианцами. А сегодня приходят политически ангажированные интеллектуалы и совершают операцию «мародерства»: переодевают трупы убитых бойцов в мундиры победителей и говорят, что это был «гражданский конфликт», и между неокантианской и позитивистской точкой зрения нет никаких противоречий, это одна и та же позиция, просто в двух извода:, в одном случае нет никаких ценностей, в другом никаких кроме ценностей науки. Это гигантская разница между двумя этими позициями. Но сегодня их пытаются схлопнуть исключительно из политических целей, для того чтобы использовать веберовскую аргументацию, для того, чтобы заниматься политикой в аудитории.

Как производится доказательство этой аргументации? Доказательство выстроено следующим образом. Вебер говорит о том, что наукой надо заниматься со страстью. А откуда берется страсть? Из самой науки? Нет, это та страсть политического партийного субъекта, который вошел в науку и принес туда свои политические убеждения. Прочитаем, что Вебер пишет про страсть: «Потому кто не способен однажды надеть себе, так сказать, шоры на глаза и проникнуться мыслью, что вся его судьба зависит от того, правильно ли он делает это предположение в этом месте рукописи, тот пусть не касается науки. Он никогда не испытает того, что называют увлечением наукой. Без странного упоения, вызывающего улыбку у всякого постороннего человека, без страсти и убежденности в том, что «должны были пройти тысячелетия, прежде чем появился ты, и другие тысячелетия молчаливо ждут, удастся ли тебе твоя догадка, без этого человек не имеет призвания к науке, пусть он занимается чем-нибудь другим». Для Вебера страсть является прямым продолжением ценностного суверенитета науки. Именно ценностного суверенитета, а не нейтралитета как пытались доказать позитивисты и как сегодня пытаются доказать ангажированные социологи.

Дальше интерпретаторам придется проявить свою собственную ставку, то есть предложить альтернативный ход. И он абсолютно противоречит всем текстам Вебера. Звучит примерно так: поскольку ученый, входя в пространство науки, не ищет истину — это слишком абстрактно, но он дает вольно или невольно присягу рационализации. Действительно Вебер довольно много пишет про рационализацию, но он пишет прямым текстом рационализация мира и его расколдовывание идет тысячелетиями, наука лишь часть этого процесса, автономная, но часть. В рационализации особую роль играют право, протестантизм, особую роль сыграл рациональный капитализм. Если рационализация — это максима науки, то тогда чем она отличается от протестантизма и капитализма? Потому, конечно, рационализация по Веберу никак не может быть собственной ценностью науки.

Дальше интерпретаторы говорят, что рационализацию мира нельзя изъять из политического процесса, потому, если наука про рационализацию, то каждый ученый является политиком. Занятно. В этот момент появляется вполне понятное следствие из этого допущения, которое означает следующее: мы произвели подмену, мы убрали из уравнения идею ценностного суверенитета науки, а на следующем этапе убрали ценность науки как поиск истины и заменили ее служением рационализации мира, что противоречит тексту Вебера. В этот момент мы убили идею свободы от оценки, сведя это к техническому требованию. Поскольку мы извратили тезис отнесения к ценности, сказав, что отнесение к ценности это отнесение к своим донаучным ценностям, что совсем абсурдно, потому что это означает, что тогда каждый полученный мною результат в своих эмпирических исследованиях я должен соотносить со своей партийной позицией, а не с требованием научной объективности. В какой-то момент мы можем позволить себе заменить поиск истины рационализацией, а рационализация — часть общеполитического процесса и потому, когда мы как партийные субъекты приходим в аудиторию, мы воздерживаемся от оценок, но только чтобы мимикрировать под настоящих ученых. Мы больше не ищем истину. Наука становится чем-то вроде Фейсбука.

Если мы посмотрим, как дальше распространяются такого рода интеллектуальные уловки, то все предельно очевидно. Интерпретаторы никогда не пойдут с такого рода высказываниями в научный журнал вроде «Социологического обозрения» или «Экономической социологии», потому что там сидят люди, которые в Вебере разбираются. Они сразу же выходят с этими заявлениями в публичное пространство, после чего используют его для приращения собственного символического публичного капитала. Это не борьба за науку, это не более, чем политическая стратегия.

Вебер бы в этот момент, скорее всего, сказал, что это двойное предательство. Сначала науку подменили политикой, а потом политику подменили публичностью. Как политик вы обязаны добиваться своих целей, следовать этике убеждения и этике ответственности. Как политик вы в этот момент помещаете себя в регион политической борьбы. Но наши ангажированные интеллектуалы не ученые и не политики. Они выбирают для себя safespace, публичное пространство, в котором можно обмениваться ссылками и комментариями.

Заканчивая, я вернусь к тому тексту Вебера, с которого начинал: «Мы подходим к концу наших рассуждений, преследующих только одну цель — указать на водораздел между наукой и верой, способствовать пониманию того, в чем смысл социально-экономического познания. Объективная значимость всякого эмпирического знания состоит в том, и только в том, что данная действительность упорядочивается по категориям в некотором специфическом смысле субъективным, поскольку, образуя предпосылку нашего знания, они связаны с предпосылкой ценности истины. Тому, для кого эта истина не представляется ценной, мы средствами нашей науки ничего не можем предложить».