Черный квадрат, синяя борода, белый шум, либеральная демократия — если спросить любого человека, какое понятие лишнее в этом ряду, скорее всего, он назовет либеральную демократию, потому что остальные понятия про цвета, а либеральная демократия — нет. Это логично и понятно. В остальном все эти четыре словосочетания абсолютно устойчивы, они вошли в наш обиходный язык, они стандартны и не воспринимаются как нелепые словосочетания.

Взгляд на либеральную демократию как на устойчивое и нормальное словосочетание мог показаться очень странным людям, которые жили в середине XIX века. В те времена либерализм и демократия представлялись как политические принципы, существующие во взаимном напряжении. На то были серьезные теоретические и практические основания и аргументы.

Для того чтобы раскрыть этот сюжет, сначала нужно сказать пару слов о некоторых элементах либерализма, которые важны для последующего обсуждения. Во-первых, либерализм опирается на идею индивидуальной свободы как на возможность индивида беспрепятственно реализовывать свою волю вне какого-то внешнего посягательства, в том числе самостоятельно выбирать и реализовывать образ жизни, который индивид считает предпочтительным.

Нужно иметь в виду, что индивидуальная свобода для либерализма не мыслится в вакууме, у нее есть институциональное основание. И это основание — частная собственность, которая является условием экономической независимости. Именно частная собственность позволяет чувствовать себя хозяином самого себя и реализовывать этот идеал индивидуальной свободы.

Следующий важный момент состоит в том, либерализм как идеология родился в противостоянии с абсолютной монархией. Абсолютная монархия предполагала, что воля монарха является источником законов. Либерализм пытался обосновать позицию, что суверенитет должен принадлежать не какой-то воле, а какому-то безличному началу, безличному закону, отсюда и верховенство закона. Сам закон, для того чтобы он был действительно безличным началом, должен проистекать не из частной воли, а из самого разума. Либерализм питает особенное уважение к авторитету разума и к безличному закону, поэтому можно найти точки пересечения между либерализмом и философией просвещения.

Опираясь на эти три элемента либерализма — индивидуальную свободу, частную собственность и пиетет к разуму, — можно уже говорить о точках напряжения между либерализмом и демократией, как они понимались в середине XIX века. Мы говорим про время в Западной Европе, когда не было еще всеобщего избирательного права, существовал довольно существенный имущественный ценз. Предполагалось, что если расширить избирательное право или ввести всеобщее избирательное право, то право голоса получат люди бедные, не обладающие частной собственностью.

Было представление, что люди, которые получат право голоса, тот же рабочий класс, могут воспользоваться им, для того чтобы перераспределить собственность. Например, ввести высокие налоги для богатых людей и тем самым восстановить принцип социальной справедливости. Именно здесь мы наблюдаем напряжение между либеральными и демократическими ценностями, потому что принцип всеобщего избирательного права — это принцип демократический. Он воплощает в себе представление о том, что в политическом и моральном смысле люди равны. С другой стороны, право частной собственности — это важный либеральный принцип. Получалось, что введение всеобщего избирательного права может создать большие проблемы для сохранения частной собственности у тех людей, которые представляют высшие слои общества.

Другой пример напряжения между либерализмом и демократией может быть менее очевиден, но более изящен, чем предыдущий. Он связан с тем, что если к середине XIX века так или иначе удалось справиться с угрозами возникновения откровенной политической тирании, то это еще не означало, что удалось справиться с проблемой возникновения тирании в любом ее проявлении. Некоторые мыслители стали говорить о том, что век демократии — это век массового человека, потому что это век равенства и общественного мнения. Поэтому тирания стала ассоциироваться с общественным мнением как таковым.

Общественное мнение в этом смысле особенно интересно потому, что оно безлично и его невозможно атрибутировать конкретным лицам. Против него сложно бороться именно потому, что оно обезличенное, непонятно, где оно находится, проникает даже в интимные, приватные уголки нашей жизни. Эти вещи воспринимались с большим подозрением мыслителями, которым были дороги идеалы либерализма, идеалы индивидуальной свободы. В частности, Алексис де Токвиль, когда описывает демократию в Америке 1830-х годов, указывает на то, что в Америке из цивилизованных обществ меньше всего оригинальных умов, потому что для оригинальности нужна индивидуальная свобода, особый взгляд на мир, но этого сложно добиться в условиях, когда люди живут под гнетом общественного мнения и не готовы выйти за пределы условностей и конвенций.

Рекомендуем по этой теме:
5591
Республиканизм и либерализм

Похожая мысль была высказана Джоном Стюартом Миллем в знаменитом эссе «О свободе», где он написал, что Европа рискует превратиться в «статичный Китай», который лишен всякой возможности прогресса, потому что общественное мнение может уничтожить всякие ростки прогресса. В эссе Джон Стюарт Милль вдохновенно защищает эти либеральные идеалы экстравагантности, оригинальности, самой свободы экспериментирования со своей жизнью в частной, приватной сфере.

Следующий момент связан с тем, что либерализм питает особенное уважение к разуму и безличному закону. Важно иметь в виду, что для либерализма нет принципиальной разницы между волей абсолютного монарха, стоящей над законом, и волей народа, стоящей над законом. В обоих случаях мы имеем дело с представлением о том, что чья-то воля — монарха или народа — стоит выше закона и может этот закон определять, а закон должен из нее исходить.

Мы можем сказать, что либерализм склонен в некоторых своих версиях делать довольно четкое различение между суверенитетом воли и суверенитетом безличного разума или просто разума, если придерживаться упрощенных формулировок. Суверенитет воли и суверенитет разума не так просто совместить друг с другом. Поэтому ряд философов XIX века пытались каким-то образом найти точки соприкосновения между ними, пытались примирить суверенитет народной воли с суверенитетом разума. Можно вспомнить Франсуа Гизо, французского историка и политического деятеля, который пытался примирить эти два вида суверенитета через посредство концепции представительства.

Концепция политического представительства опирается на идею политического равенства, демократическую идею. С другой стороны, она предполагает, что посредством представительства можно распыленные в обществе таланты собрать в парламент, где наиболее талантливые люди общества способны реализовать наиболее разумные представления о том, как нам нужно сосуществовать вместе в рамках одного общества. То есть посредством концепции представительства можно было, по Гизо, попытаться отдать суверенитет разуму, а не народу.

Алексис де Токвиль, описывая демократию в Америке, пытался показать, что она не совсем противоположна либерализму, хотя напряжение все равно имеется. Он отмечал, что демократия уже потому может быть примирена с определенными либеральными принципами, потому что американская демократия хоть и лишена оригинальных умов и традиционной европейской аристократии, зато в ней нет откровенного невежества. Американцы, по Токвилю, — это люди среднего уровня интеллектуального развития, но не в негативном смысле посредственности, а нормальные, приличные люди. В этом смысле демократия уже не предполагает откровенного невежества, а требует определенного уровня компетентности.

Алексис де Токвиль описывал механизмы и институции, которые позволяют это сделать в американской демократии. Например, он отмечал существование сословия юристов, которое для него было аристократическим вкраплением в плоть и кровь американской демократии. Он говорил о том, что существует местная община, в жизни которой принимают активное участие американские граждане. Факт этого участия в жизни местной общины очень важен для де Токвиля, потому что посредством этого участия человек выходит за границы своей узкой сферы частных интересов и начинает расширять свой интеллектуальный и нравственный горизонт, потому что начинает задумываться о сложных вопросах, связанных с жизнью своих сограждан.

Джон Стюарт Милль развивал свою концепцию демократии, в значительной степени опираясь на Токвиля. Для него само демократическое участие имело похожие смыслы, как и участие в жизни местной общины у Токвиля. Это тоже предполагало расширение нравственного и интеллектуального горизонта. Кроме того, Милль выступал за сокращение роли правительства до разумных пределов именно потому, что отказ от патернализма заставляет человека опираться на свои собственные силы, развивать свой характер и разум. В этом случае народная воля становилась правильно ориентированной, просвещенной и менее подверженной случайным аффектам.

Скандальное предложение состояло в том, чтобы разные люди имели разное количество голосов на выборах в зависимости от уровня их интеллектуального развития. То есть люди, которые являются профессорами университетов, имели бы большее количество голосов, чем совсем необразованные люди. Это очень спорное предложение, которое ярко демонстрирует стремление Милля примирить ценности демократии с ценностями либерализма, суверенитет собственно народной воли с суверенитетом разума.