Разговор о сюжете романа Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» неизбежно возвращает нас к теме греческого источника. В науке давно и прочно утвердилась концепция, согласно которой Апулей заимствовал свой сюжет из греческого сочинения, которое называлось «Метаморфозы». Греческое сочинение до нас не дошло, но в корпусе лукиановских сочинений осталась его сокращенная версия. Важно помнить, что утраченная большая версия в ее версии сокращенной никак не была изменена. То есть автор сокращенной версии оставил весь текст, вырезав из него то, что ему казалось избыточным или ненужным, ничуть не переделывая этого греческого источника.

Если Апулей действительно заимствовал свой сюжет из греческого источника, то разумно посмотреть и подумать, как этот сюжет выглядит в контексте греческой традиции. На первый взгляд, он органично вписывается в истории множества греческих мифологических метаморфоз. В греческой традиции их пытались систематизировать, составляя перечни в алфавитном порядке. У нас есть папирусный отрывок словаря-перечня историй превращения. Составлялись сборники историй превращения. Есть также поэтическая попытка систематизировать все мифы о метаморфозах — «Метаморфозы» Овидия.

Для нас важно понять, было ли принято в греческой традиции выбирать одну историю превращения и на ее основе выстраивать сюжет литературного произведения. Оказывается, такая традиция была: драматурги любили истории превращения. Например, историю об Актеоне, которого злобная Артемида превратила в оленя, а потом Актеона-оленя разорвали собственные собаки. Или историю Каллисто, которую Артемида превратила в медведицу из-за того, что она не сохранила обет девственности и безбрачия. Или страшную историю Терея, которого превратили в птицу удода. Все эти истории драматурги любили использовать не только в трагедийных, но и в комедийных версиях.

Если мы внимательнее посмотрим на эти истории, то увидим, что между ними и историей Луция, превратившегося в осла, есть одно принципиальное различие. Истории о мифологических превращениях не имеют хеппи-энда. Они всегда окончательны и бесповоротны. Есть только одна история со счастливым концом, где героиня, превратившись сначала в животное, вновь становится человеком, — история Ио.

Жила-была прекрасная девушка, дочь аргосского царя Инаха, в нее влюбился Зевс. Чтобы избавить возлюбленную от преследований ревнивой Геры, Зевс превратил Ио в прекрасную белую корову. Гера все-таки добралась до своей соперницы в коровьем обличии: она послала к ней овода, который беспрерывно кусал Ио и доводил ее до безумия. Гера приставила бессонного стража Аргуса к Ио. Пытаясь спастись от бесконечных и ужасных укусов, Ио вынуждена была бежать. Наконец, она оказалась в Египте на берегах Нила. Там произошло чудесное избавление: Зевс коснулся ее, избавил от коровьего облика, и после этого у Ио родился сын Эпаф — это имя и означает «прикосновение».

Историю Ио со счастливым финалом драматурги тоже очень любили. Существовали трагедии и комедии под названием «Ио». Особенное место она занимает в трагедии «Прометей прикованный», авторство которой обычно приписывают Эсхилу (хотя, вероятнее всего, автором «Прометея прикованного» он не был). В «Прометее прикованном» история Ио занимает целый эпизод. Ио появляется перед зрителями уже в коровьем обличии. В своих блужданиях, странствиях и бегстве от овода Ио оказывается около той скалы на Кавказе, к которой прикован Прометей. Она рассказывает ему свою историю. Прометей пророчествует и рассказывает, что ей предстоит пройти и преодолеть, прежде чем она окажется в Египте и будет спасена у нильских вод и избавлена от коровьего обличия.

Эту историю интересно сопоставить с историей Луция в ее греческой и апулеевской версии. Основные мотивы истории Ио такие: превращение в животное, мучительные блуждания, бесконечные и долгие странствия, приход в Египет и избавление от коровьего облика божественной волей. Если сопоставлять с греческой версией истории Луция, мы увидим, что превращение и избавление есть, но нет прихода в Египет и вмешательства божества. В греческой версии Луций спасается от своего ослиного обличия случайно. А вот в апулеевской версии есть и то и другое, ведь спасительницей Луция-осла оказывается богиня Исида.

Рекомендуем по этой теме:
21913
FAQ: Логика мифа

Итак, история Луция-осла в ее апулеевской версии и история Ио, какой она показана в «Прометее прикованном», являют явное сходство. И это сходство окажется еще более очевидным, если мы вспомним, что в римской культурной традиции финал истории Ио было принято трактовать не просто как приход в Египет, а как приход к Исиде. Во всяком случае, художники именно так изображали эту историю на фресках, которые мы находим и в частных домах, и в храме Исиды в Помпеях и Риме. На этих фресках Исида и принимает Ио очень благосклонно.

В романе Апулея есть большая вставная история, которая обычно именуется сказкой об Амуре и Психее. Любопытно, что эта сказка в своем сюжете тоже являет необыкновенное сходство с девичьей предысторией Ио, которую она в драме «Прометей прикованный» излагает Прометею. История выглядит так: Ио очень долго не выходит замуж. Обеспокоенный отец обращается к оракулам в Дельфы и Додону и получает ответ оракула: Ио нужно изгнать из дома и отправить ее к самым крайним пределам земли. Отец подчиняется, хотя и очень неохотно. Ио изгоняют из дома, и в тот же момент она превращается в корову. Теперь история Психеи: Психея долго не выходит замуж, родители обеспокоены и обращаются к прорицателям, к оракулам в Дидиму. Получают ответ оракула: Психею нужно оставить одну на самом краю утеса. Родители соглашаются против воли, оставляют Психею одну на самом краю утеса. И в этот момент ее похищает Купидон.

Сходство двух историй очевидно. Можем ли мы предположить, что Апулей смоделировал и основной, и вставной сюжет своего романа по матрице истории Ио, какой ее нам показал автор «Прикованного Прометея»? Это вызывает неизбежный вопрос: а как же греческий источник? Этот вопрос может иметь два варианта ответа. Первый ответ: Апулей познакомился с греческой историей, увидел ее скрытые возможности и перемоделировал ее в своем романе по образу и подобию истории Ио. Второй вариант ответа, более рискованный: Апулей никогда не использовал никакого греческого источника. Он изначально смоделировал и основной сюжет своего романа, и вставную новеллу о Психее сам, а греческие версии истории Луция-осла являются вторичными по отношению к его роману. Второй вариант рискованный, потому что ход из греческого в римское — обычный, традиционный, а ход из римского в греческое — уникальный.

Использовать в качестве главного героя осла — большая литературная выходка. В греческой мифологической традиции ослы отсутствуют не только в историях метаморфоз, но и просто в мифологии, за исключением упоминания у Пиндара о том, что гиперборейцы приносили Аполлону ослиные жертвы. Но гиперборейцы живут за пределами греческого мира. В литературе ослы — маргинальные существа, они не появляются как персонажи. Они появляются только в составе сравнений, нелестных для того, кто сравнивается. Основанием для сравнения всегда служат основные черты осла: обжорство, похотливость, упрямство и лень. Если осел появляется в поговорке или басне, там он образец живого существа, наделенного наихудшими человеческими качествами. Значит, сделать осла протагонистом — это эпатаж.

Рекомендуем по этой теме:
67886
История Древней Греции

Греческая версия истории Луция заканчивается случайным возвращением Луция в человеческое обличие, появление осла — это всего лишь эпатаж. В апулеевской версии осел гораздо теснее связан с египетской подоплекой романа. Эта подоплека у произведения действительно есть, и о том, что она существует, Апулей сам сообщает в прологе к роману. Дело в том, что осел — это ипостась Сета, злого египетского бога, который был главным антагонистом Исиды. В египетской традиции он в конце концов смирился перед Исидой и покорился ей и Осирису, что произошло и с апулеевским Луцием.

У нас есть веские основания предполагать, что Апулей был автором этого литературного замысла. Историю про Луция-осла он изобрел, создал первым. А греческие источники, греческие версии этой истории вторичны по отношению к нему. И такое предположение, несмотря на всю его рискованность и нетривиальность, может породить не только споры, но и более внимательное отношение к тексту, еще одно новое прочтение текста, чем и должна заниматься наука филология.