Мы привыкли, что во многих классических произведениях литературы есть альтер эго писателя, то есть персонаж, который во многом повторяет его путь и озвучивает его идеи. Но в русской литературе есть несколько шедевров, где такими рупорами авторской мысли выступают животные.

Лучший пример — рассказ Льва Толстого «Холстомер. История лошади». Там все повествование ведется от имени лошади. Она очень подробно рассказывает историю своей нелегкой жизни, а потом неожиданно выдает размышление об институте частной собственности.

Но ведь это странно. Зачем Толстой важные для себя мысли поручил высказать лошади? А эти мысли были для него действительно важными, Толстой в тот момент сам избавлялся от собственности.

Нужно сказать, что в начале 1880-х годов, после духовного кризиса, когда он, автор двух великих романов, богатый, знаменитый и счастливый человек, вдруг потерял смысл жизни, его отношение к деньгам и собственности радикально изменилось: если раньше он хотел приумножать свое состояние, то теперь ему стало стыдно быть «паразитом русского крестьянства». И он решил избавиться от собственности ради принципиально новой жизни.

Он составил прекрасный коммунистический проект для своей семьи, по которому большая часть дохода имений должна была раздаваться бедным, лишнюю роскошь (мебель и фортепьяно) тоже предполагалось раздать, есть все самое простое, научиться обходиться без прислуги, работать, довольствоваться малым и делать добро другим. Все это он с воодушевлением рассказал семье. Дети его послушали и не поддержали, а жена, Софья Андреевна, так испугалась, что обещала пойти к царю, броситься ему в ноги и попросить защитить ее и детей, то есть объявить Толстого сумасшедшим и забрать у него право распоряжения имуществом.

Толстой тогда страшно мучился, чувствовал, что семья не просто его не поняла, а предала. В конце концов он махнул рукой, отдал право всех имущественных дел жене, решил, что пусть семья живет, как ей хочется, а сам уйдет куда-нибудь. Летом 1884 года он сделал первую попытку уйти из дома. После очередного спора с женой о деньгах он собрал котомку и ушел из Ясной Поляны — пешком. Жена его догнала и спросила, куда он идет. «Не знаю, куда угодно, может быть, в Америку, и навсегда. Не могу больше жить дома!»

Вопрос о собственности в то время — больная тема для Толстого. И, как писателю, ему было важно об этом написать. Но почему все-таки в его рассказе о собственности рассуждает лошадь? На самом деле это важный вопрос. Рассказ «Холстомер» Толстой написал в 1886 году. После духовного кризиса его неустанное размышление над нравственными вопросами привело к созданию большой моральной доктрины.

В чем же состояло мировидение Толстого? В том, что мы живем неправильно и социальная действительность наша устроена неправильно! Порочные, жадные и властолюбивые люди построили общество, основанное на лжи и насилии, чтобы грабить других, и убеждают всех, что только так и можно жить. Но это лишь полбеды. Страшнее, что множество маленьких людей, не имеющих отношения к богатству и власти, подобная ситуация устраивает, потому что легализует их маленькие пороки, признавая нормой. И все сосредоточенно делают вид, что все в порядке и мы живем в лучшем из миров. Толстой хотел сказать, что это не так.

Но как сказать людям, что все, во что вы верили, — ложь, все, что вас окружает, — обман? Как достучаться до людей? Для этого Толстой применял один художественный прием, который в филологической среде благодаря Виктору Шкловскому получил название «остранение» — от слова «странный». Суть приема — посмотреть на привычные предметы как будто в первый раз, глазами ребенка, вырвать их из социального контекста и увидеть их «странными».

Этот прием не был новаторским, но он помогал Толстому наиболее убедительно высказывать свое мировидение, потому что благодаря такому углу зрения очевидное виделось как абсурд. И это открывало новые смыслы.

В «Войне и мире», скажем, этот прием применяется к описанию множества вещей и событий. Например, повествуется о находке среди военных трофеев красивой блестящей палки. Ни вреда, ни пользы эта палка на вид принести не может, но выглядит чудно́. Мы читаем и понимаем, что речь идет о французском маршальском жезле. Догадываемся. У читателя всплывают ассоциации, мы смутно вспоминаем фразу Наполеона, что плох тот солдат, который не носит в ранце маршальского жезла. В этот момент прием начинает работать. Получается, что Наполеон вдохновляет солдат на смерть и в награду обещает им никчемную блестящую палку.

Толстой проделывал подобный акт остраненого видения не только по отношению к как бы лжесвятыням и лжеценностям. Таким образом он описывает, например, в «Войне и мире» театральное представление и много других вещей. Но все было ничего, пока в поздних произведениях Толстой не применил прием остранения к описанию церковных обрядов и догматов.

Лучший пример — знаменитая сцена причастия в романе «Воскресение», в которой Толстой начал подставлять вместо профессиональных терминов религиозного обихода обычные слова. Священник в его описании, одетый в парчовый мешок, машет салфеткой над золотой чашей, что-то шепчет и целует стол, и в это время кусочки хлеба превращаются в тело Бога, а вино — в кровь Бога. А потом с ложечки кормит этим детей. А затем допивает оставшуюся кровь Бога и весело выбегает из-за перегородки. Вроде бы все так формально и есть. Но описание Толстого получилось каким-то неприятным, травмирующим, и большинство читателей искренне приняли его за злое богохульство.

Мы тоже могли бы принять подобные описания за богохульство и атеистический выпад, если бы не знали суть толстовского нравственного учения, в соответствии с которым человеку нужно вернуться к первоначальным идеям Евангелия, изложенным в Нагорной проповеди.

Но вот в чем дело: для людей, которые разбираются в церковной символике, знают мистическое значение таинств, происходящее в церкви наполнено священным смыслом и разумно. Для ребенка, впервые вошедшего в храм, это выглядит действительно странно: старики действительно одеты в золотые «мешки», а люди с торжественными лицами целуют доски. Посмотрите на это глазами ребенка, говорит Толстой, и принцип остранения сработает. И читатель в идеале дорастет до мысли, что обряд имеет свойство заслонять собой истинный смысл религии. Толстой не хотел богохульствовать, он хотел вывести нас из состояния обрядового автоматизма, заставить думать о сути веры. Остранение снимает завесу формы, за которой начинает просматриваться содержание.

Кстати, подобным образом на Руси действовали юродивые, которые, например, ели колбасу в Великий пост на паперти храма. Принцип тот же: выбить человека из автоматизма восприятия, ввести в состояние шока и навязать ему нравственную работу.

Основными мишенями толстовкой критики после духовного переворота стали все государственные институты, официальная церковь, патриотизм. И помимо всего, институт частной собственности.

Тут мы возвращаемся к рассказу «Холстомер». В нем есть такая сцена. Однажды зимой, во время праздников, наверное, на Рождество, нашего героя, пегого мерина, забыли покормить. Целый день конюх его не кормил, потому что был пьян. Об этом узнал хозяин Холстомера и велел высечь конюха. «Как смел его жеребенку корма не дать, — говорит побитый конюх, — креста, видно, на нем нет, всю спину исполосовал, видно, христианской души нет».

И дальше фраза Холстомера: «То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял, — но для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его жеребенка». То есть лошадь хорошо понимает слова о христианстве. Это все лошади знают. А вот твое, мое, собственность — это совершенно непонятно. Удивительно, да? Но ведь, и правда, после написания «Исповеди» и трактата «В чем моя вера?» основные вещи о христианстве Толстой для себя разъяснил и описал. А вопрос о собственности оставался еще не до конца прояснен.

Как Холстомер размышляет о собственности? Считать лошадь чьей-то так же странно, как считать чьим-то воздух, воду или землю. Но люди устроены таким странным образом, что самым счастливым из них считается тот человек, который про большее количество вещей говорит «мое».

Хотя, вспоминает Холстомер, «большинство людей, которые называли меня моей лошадью, на мне не ездили, а ездили другие». Люди говорят «мой дом», а в нем не живут. Говорят «мои крестьяне», а в глаза их не видели. Есть такие, кто женщин называют своими женами, а с ними не живут. Одним словом, люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать что-то хорошее, хотя бы себе, а чтобы как можно больше вещей назвать своими. На основании этого Холстомер делает вывод, что люди очень глупые и лошади только поэтому стоят куда выше людей в иерархии видов. Прием остранения опять работает, и собственность, показанная нам глазами лошади, кажется абсурдом.

Вот и ответ на вопрос, заявленный в начале. Если бы Толстой просто написал о собственности статью, это не возымело бы сильного действия: статья и статья, каких много. А с помощью лошади он вывел читателя из привычного состояния сознания и получил больший эффект. Людям Холстомер хорошо запомнился.

Рекомендуем по этой теме:
7939
Революционеры-народники 1870-х годов

Таким образом, прием остранения абсолютно анархичен с идеологической точки зрения. Он ставит под сомнение «неоспоримые» ценности, проверяет их на прочность. Но не это было основной целью Толстого — он хотел изменить наше сознание. По его мнению, цивилизация превратила людей в профессионалов самообмана. Люди под самыми благовидными предлогами обманывают себя, чтобы удовлетворять свой эгоизм за счет других, и объясняют это тем, что так принято в обществе, что все так делают. И получается, что совесть чиста.

Но существует путь выхода из самообмана, и один из самых перспективных шагов на этом пути — научиться смотреть на мир «отстраненно», глазами ребенка или, как предлагает Толстой, лошади.