В ходе исследований я столкнулся с наличием острой герменевтической проблемы, которую назвал проблемой семантической инфляции используемой историками терминологии. Она прямо влияет на выводы, делаемые не только специалистами, но и читателями, и формирует наше восприятие эпохи.

Будущие историки с первых курсов должны усваивать банальную, но коварную в своей кажущейся простоте истину: термины, самые простые по своему содержанию, с течением времени способны менять (и часто меняют) смысловое наполнение. В этом смысле особенно не повезло пореформенной эпохе, которая, казалось бы, была совсем недавно. Историк Данилевский начинает свою книгу о Киевской Руси главой «Понимаем ли мы автора древнерусского источника?». Мы можем перефразировать вопрос: понимаем ли мы наших прабабушек и прадедушек? Это наши достаточно близкие родственники — примерно третье-шестое поколение от нас. Понимаем ли мы, что они чувствовали, что они вкладывали в те или иные слова? Совершенно очевидно, что жители России конца XIX — начала XX века в такие понятия, как голод, голодовка, насилие, произвол, бедствие, нужда, часто вкладывали совсем не тот смысл, который вкладываем мы сейчас в начале XXI века.

Рекомендуем по этой теме:
11805
Образование в течение всей жизни

Презентизм, то есть проецирование нашего сегодняшнего знания и понимания отдельных исторических феноменов и явлений, недопустим, поскольку способен в корне извратить понимание истории, с чем мы и сталкиваемся. Особенно в этом смысле не повезло термину «голод». Многие тысячи страниц, написанных русскими литераторами, журналистами до 1917 года, изображают тяжелое, бедственное положение крестьянства, особенно в период голодовок. Хотя в этой сфере было довольно много спекуляций.

В чеховской «Дуэли» героиня с несколько пониженной социальной ответственностью кричит фон Корену: «Как можно заниматься букашками, когда народ страдает?» Ясно, что Чехов издевается над такими, как она. Вместе с тем ясно, что ни Короленко, когда писал свой «В голодный год» в 1891–1892 годах, ни Лев Толстой, который много и активно участвовал в кампаниях помощи пострадавшим от неурожая, не кривили душой.

Потомкам хорошо бы знать то, что знали предки и не говорили нам. В Российской империи с 1864 года действовал официальный продовольственный устав, в котором была разработана процедура предоставления продовольственной и иной помощи населению, пострадавшему от стихийных бедствий, в том числе от неурожая. В МВД была отдельная структура под названием Сельская продовольственная часть, которая специально занималась снабжением населения в неурожайные и иные экстремальные годы. В частности, в 1891–1892 годах население получило от государства около 150 миллионов рублей продовольственной помощи. Это 26% оборонного бюджета империи за два года, то есть бюджета военного министерства и морского министерства. Или же 8% общеимперских бюджетных расходов в целом. Это огромные деньги.

Таким образом, до 1917 года голод — это неурожай в нескольких губерниях, сопровождающийся масштабной продовольственной помощью правительства. В том числе и считающийся смертным голод 1891–1892 годов, совпавший с эпидемией холеры, которая унесла основную часть жертв. Вместе с тем термин «голод» употреблялся в более широком контексте для обозначения любого дефицита товаров. В прессе, в аналитике, в официальных документах мы встречаем термины «дровяной голод», «металлический голод», «мясной голод», «хлопковый голод», «керосиновый голод», «сахарный голод».

Очень забавная история с сахарным голодом. По ряду причин в 1910 году на рынке образовался избыток быстро дешевевшего рафинада и недостаток дорожающего песка. Дело в том, что 75% потребляемого сахара приходилось на рафинад. Песок крестьяне считали неэкономным продуктом: он просыпается, пока его несешь в ложке. В июле 1910 года жители Варшавы, увидев, что дешевые сорта кускового рафинада сравнялись в цене с хорошим песком, стали покупать этот быстрорастворимый рафинад и толочь его в песок для варки варенья. Эта история оживленно и на полном серьезе называлась тогдашней прессой сахарным голодом. Для нас это водевильный момент.

Другой эпизод. Неурожай 1906–1907 годов по масштабам превзошел трагедию 1891–1892 годов с точки зрения количества губерний. 170 миллионов рублей правительство ассигновало на продовольственную помощь. Однако статистика показывает следующую интересную вещь. Жители 12 губерний, наиболее пострадавших от неурожая за два года (1905–1907), выпили водки на сумму 260 миллионов рублей. Напомню, что в «Истории СССР. С древнейших времен» (том 6) говорится, что потери России в ходе русско-японской войны составили около четверти миллиарда рублей. Историк Корнелий Федорович Шацилло считает, что погибшие корабли стоили 230 миллионов рублей, а с учетом стоимости флотского оборудования Порт-Артура — 255 миллионов рублей.

Другими словами, жители 12 из 90 губерний и областей России всего за два года (притом что для многих из этих губерний неурожай был повторным) выпили водки на сумму, превышающую стоимость большинства кораблей Балтийского и Тихоокеанского флотов, участвовавших в войне с Японией, и стоимость Порт-Артура. В этих же губерниях, как показывает безжалостная статистика, растут вклады в государственные сберкассы. То есть фактически со времени написания Глебом Успенским крайне интересного рассказа «Равнение „под-одно“» к началу XX века ничего не изменилось.

За 1917–1922 годы старая система ценностей, при которой Льву Толстому и Короленко можно было критиковать правительство, оказывавшее продовольственную помощь, рухнула. Красный террор, продовольственная диктатура, продразверстка, голод и людоедство времен Гражданской войны и голод и людоедство 1921–1922 годов создали чудовищно жестокую систему координат, что запоздало поняли эмигранты, как следует из их воспоминаний. И голод в советское время — это именно смертный голод с людоедством.

Речь идет о 1921–1922 годах — 5,5 миллионов жертв. При этом мы должны помнить, что это был единственный раз, когда Ленин разрешил иностранцам помогать населению России. Главную роль здесь сыграла американская АРА во главе с будущим президентом Гербертом Гувером, которая спасла как минимум 10 миллионов жителей страны. То есть Фритьоф Нансен давал гораздо меньше продовольствия. Затем голодомор 1932–1933 годов — 7–8 миллионов человек. Блокадный голод Ленинграда. И голод 1946–1947 годов, когда погибло полтора миллиона человек.

Это страшно, но, может быть, в нашей истории, как нигде больше, лживые понятия и слова имеют тенденцию к материализации. Пятьдесят лет общественность трубила о голодном экспорте хлеба из имперской России и дождалась настоящего голодного экспорта в 1930-е годы, когда Сталин на отнятый хлеб, обрекая людей на голодную смерть, покупал станки. А в 1946–1947 годах он отправил 2,5 миллиона тонн будущим странам народной демократии, планируя уже создание демократической Восточной Европы.

По разным причинам — отчасти по недомыслию, отчасти из корыстных соображений — ряд историков предпочитают этого не замечать. На мой взгляд, абсолютно недопустимо, чтобы неурожай, сопровождавшийся царским пайком (притом, замечу, бесплатным, ведь царское правительство принимало на себя ответственность за стихийные бедствия, оно помощь давало безвозмездно, по сути дела), и голод с людоедством, блокадный голод Ленинграда именовались одним словом. Это ненормально.

Рекомендуем по этой теме:
3918
Проблема крестьянских недоимок

Задаем другие вопросы. Если столыпинская реформа была насилием и произволом власти над крестьянами, какие слова в русском языке обозначали коллективизацию? Если дореволюционная деревня была нищей и разоренной, то какой же была деревня в 1930-е годы после «Великого перелома» и «Закона о трех колосках»? Вопросы просты, и на них надо отвечать, потому что если мы хотим иметь цельное представление о нашей истории, а не изображать ее как собрание картин, развешанных по стенке, то мы должны разработать четкую, понятную систему критериев градации одного и того же явления. Русский язык беден в плане определения градации именно этого феномена, другого русского языка нам не придумать, но работать в этом направлении необходимо. Потому что та ситуация, которую мы видим сейчас, — это именно тот сон разума, который рождает чудовищ.