Rating@Mail.ru

Рождение античной филологии

Сохранить в закладки
4300
69
Сохранить в закладки

Филолог Владимир Файер о разночтениях в античных произведениях, Александрийской библиотеке и критических знаках

Когда мы говорим об античной филологии, вспоминаются философы, которые задумывались о возникновении и устройстве человеческого языка, как устроена литература, откуда возникла трагедия и так далее. Но главное в филологии — установить точный текст произведения, которое предлагается читателю, и объяснить непонятные в нем моменты, словно помочь читателю встретиться с произведением. В этом смысле рождение филологии произошло несколько позже времен Платона и Аристотеля.

Когда распалась империя Александра Македонского и части этого огромного пространства были розданы его генералам, возник такой вопрос: «Как ввести греческую культуру на тех территориях, чью элиту составляли уроженцы Македонии и Греции?» Необходимо было создать образовательные институции. Например, школы, в которых учили бы писать и говорить по-гречески. В них преподавали бы «Илиаду» и «Одиссею» Гомера — те книги, которые изучались в школах на основной территории Греции. Чтобы это сделать, необходимо создать какие-то центры, где проверялись и распространялись бы рукописи произведений античной грекоязычной литературы.

Поэтому в эллинистических государствах возникают библиотеки. Самая знаменитая из них — Александрийская библиотека. Именно там зародилась филология в современном смысле этого слова. Первыми александрийскими филологами были Зенодот Эфесский, Аристофан Византийский и Аристарх Самофракийский.

Знаем мы о них очень мало. Их произведения или значительные фрагменты не сохранились. А узнаем мы о том, что и как они делали, преимущественно из маленьких фрагментов на полях средневековых рукописей. Знаменитая византийская рукопись X века Codex Venetus A хранится в Венеции. А на огромных полях этого пергаментного кодекса очень тесно написаны разнообразные комментарии, восходящие к совершенно различным временам: какие-то из этих комментариев появились почти в момент создания этой рукописи, какие-то восходят к поздней античности, к римскому времени, а какие-то относятся к моменту рождения филологии и к деятельности александрийских филологов.

Комментарии не всегда снабжены именами тех людей, к которым относятся данные высказывания. В этом разобраться чрезвычайно сложно, но если собрать с одной рукописи все упоминания, допустим, Зенодота Эфесского или Аристарха, то это будут сотни случаев. Следовательно, мы можем собрать какие-то данные по тому, что они делали, чем занимались. Но не только в этих схолиях мы находим сведения об александрийских филологах.

Зенодот Эфесский стал первым директором Александрийской библиотеки. Стал он им, скорее всего, по знакомству, потому что был ассистентом домашнего учителя Птолемея II. Выросший Птолемей II позвал знакомого ему человека на эту позицию.

Кажется, что более естественно позвать на эту должность кого-то из философов. Но такое решение могло оказаться губительным для всего дела. Вспомним, как Платон жестко критикует Гомера и говорит, что в его идеальном государстве не будет места некоторым фрагментам из «Илиады» и «Одиссеи», которые могут смутить или неправильно сориентировать читателей. Если бы директор библиотеки стал заниматься жестким редактированием древних поэм, это могло бы привести к катастрофе в нашей традиции. И директором библиотеки стал поэт Зенодот. До нас кое-что дошло под его именем. Поэт и учитель Зенодот стал родоначальником филологии.

Он собирал рукописи, скупал, проверял их качество, исправлял какие-то ошибки, так как в библиотеке должны храниться лучшие рукописи. Рукописей Гомера к нему поступало много, и приходилось их сравнивать. Следы этого сравнения мы видим в средневековых схолиях, сообщающих нам косвенно о трудах Зенодота.

Зенодот многое сделал для зарождающейся филологии. Во-первых, придумал первый критический знак — такую вот черту, которая ставилась рядом с той строчкой, которую Зенодот считал сомнительной. Это совершенно превосходное изобретение, ведь первым позывом человека, который читает какую-то строку в тексте с поздней вставкой, будет вычеркнуть это место. Но Зенодот почему-то не вычеркивал, а просто ставил горизонтальную палочку рядом с этой строчкой и дальше в комментариях, в отдельном сочинении, посвященном гомеровскому тексту, объяснял, почему эта строка или эта группа строк кажется ему сомнительной. Осторожность, тщательный подход к тексту, боязнь вычеркнуть что-нибудь аутентичное и есть то, за что мы все должны ценить Зенодота и очень благодарить его, потому что, возможно, именно такая осторожность повлияла на то, какой гомеровский текст дошел до нашего времени.

Однако некоторые считают, что александрийские филологи не оказали никакого влияния на ту традицию, которая пришла к нам. Но изобретение первого критического знака следует поставить Зенодоту в огромную заслугу.

После Зенодота библиотеку возглавляли люди, которые в меньшей степени интересовались текстологией Гомера. Но уже в конце III — начале II века до нашей эры библиотеку возглавил филолог Аристофан Византийский, который снова стал заниматься вопросами, связанными с гомеровскими поэмами. О нем мы знаем еще меньше, чем о Зенодоте, и ценим его преимущественно потому, что он был учителем самого знаменитого из филологов — Аристарха Самофракийского.

При Аристархе, то есть в первой половине II века, мы наблюдаем расцвет филологии. Критических знаков, разнообразных комментариев к сочинениям, которыми обрастали гомеровские поэмы, становится больше. И это нацелено на две главные задачи: уточнить, исправить текст и прокомментировать его, сделав понятным читателю.

Приведу несколько конкретных примеров.

Указания на сомнительность строки без вычеркивания ее — это называется атетеза. В восьмой песни «Илиады» кратко описывается облачение Афины в доспехи. И в схолиях говорится, что эти строки повторяют буквально те строки, которые были раньше. Но если в пятой песни они были необходимы (дальше описывалось, как Афина, облачившись в доспехи, будет сражаться), то здесь никаких последствий это облачение в доспехи не имеет, и эти строчки являются сомнительными. Схолиаст пишет, что Аристарх это считает сомнительным, а Зенодот не считает, то есть вычеркивает.

Может быть, и Зенодот их не вычеркивал, но так нам сообщают схолии. Из этого следует, что Аристарх был еще осторожнее, чем Зенодот. Наука не стояла на месте, появлялись еще какие-то новые рукописи, новые источники. Методики сравнения рукописей становились более разумными и совершенными.

Еще несколько примеров. В девятой песни говорится о том, что каждый знает о чем-то. И в одном случае строчка продолжается словами «юноша каждый и старец», а в некоторых других рукописях вместо этого стоит «вожди и советники войска». Первый вариант принадлежит Аристарху. Точнее сказать, он встречается в рукописях, а Аристарх с ним согласен. А второй вариант принадлежит Зенодоту. Нашел ли он просто этот вариант в своей какой-то рукописи или придумал этот вариант сам, но такого плана разногласия и споры мы здесь встречаем. Никакого существенного влияния на содержание выбор того или другого чтения здесь не оказывает.

В самом начале «Илиады» говорится о гибели множества героев во время Троянской войны, тела которых гнев Ахилла направил птицам окрестным и псам. Так переводит Гнедич, а в греческом тексте стоит «и птицам всем и псам». Там есть «всем птицам». Значит, в схолиях написано, что вариант «всем птицам» вызывал сомнения у Зенодота, потому что не все птицы едят мертвечину. И Зенодот на этом основании предлагал это место исправить и читать там «и птицам в трапезу и псам».

По этому примеру мы можем судить о том, что Зенодот неосторожно исправлял текст Гомера и вносил туда свои предубеждения. Но необязательно поэт должен учитывать такие мелочи? Может быть, как раз «всем птицам» и есть подлинные слова создателя «Илиады». Но есть основания предполагать, что так было написано в рукописи Зенодота, которая находилась в его распоряжении. Это доказывают современные филологи на основании более ранних аллюзий и намеков на гомеровский текст именно в этом месте. Так что Зенодот не придумал здесь ничего, а просто взял текст из не очень хорошей рукописи. А другая, более качественная рукопись, появившаяся в поле зрения византийских филологов позже, давала нужные чтения. Такого рода споры велись в Александрийской библиотеке. Эти споры были растянуты на десятилетия, если не на века.

Большая часть чтений, более 90%, — это чтения, которые разворачиваются на пространстве одного слова. Подавляющее большинство тех вариантов, которые обсуждали александрийские филологи: как поставить ударение в таком-то слове, в каком падеже поставить, нужна ли здесь приставка или нет, — такие споры несильно влияли на буквенное представление текста. Это было рассмотрение малых вариантов — тщательное, очень скрупулезное, ближе к работе современного корректора, чем литературного редактора.

Лишь 1% разночтений, принадлежащих александрийским филологам, связаны с изменением числа строк. Но почти всегда каких-то существенных, огромных изменений содержания мы не видим. Кто-то может сказать: «Ну что такого выдающегося сделали эти люди? Это были просто корректоры». Но такое тщательное, тонкое отношение к тексту, размышления над каждой буквой и есть настоящая филология — очень аккуратная, осторожная, внимательная, заботящаяся и о книге, и о читателе.

Над материалом работали

Читайте также

Внеси свой вклад в дело просвещения!
visa
master-card
illustration