Парадокс Великой французской революции состоит в том, что, совершаемая именем народа и во имя народа, эта революция встретила наиболее ожесточенное сопротивление именно со стороны народа: со стороны участников вандейского движения, со стороны самих французов, со стороны участников Инсордженцо в Италии, египетского джихада, восстания в Тироле, со стороны испанцев, участвовавших в герилье, со стороны русских крестьян, участвовавших в движении против наполеоновской армии. И для того, чтобы понять, почему народ встретил так негативно эту систему ценностей, поднятую на щит Французской революции (а это была система ценностей, созданная культурой Просвещения), важно обратиться к рассмотрению особенностей этой ценностной парадигмы.

Основной ключевой чертой просветительского мировоззрения был рационализм, стремление подвергнуть все сущее суду разума. Все, что не соответствует разуму, подлежит отмене. Выглядит очень привлекательно, выглядит красиво, но возникает вопрос: а чьего именно разума? Кто может судить? И если бы этот вопрос мы задали философам Просвещения, то почти все, наверное, из них ответили бы: «Моего собственного разума». Или разума какого-то узкого круга избранных просвещенных философов. А некоторые и прямо писали, как, например, Дом Дешан или Морелли, что, когда их система идей будет реализована, все остальные книжки будут не нужны и могут быть уничтожены, потому что истина всегда одна, а истину открыли они в своих учениях. То есть для Просвещения характерен такой ярко выраженный эгоцентризм, что я сам лучше всех знаю о том, что правильно, что неправильно. И с таким рационалистическим эгоцентризмом связано также и негативное отношение к религии, поскольку, считая свой разум превыше всего, просветители не желали признавать того, что какой-то разум — высший разум — может быть мудрее их. И соответственно, они отвергали религию как плод предрассудков и суеверий.

Для просветительского мировоззрения характерен элитаризм. То есть, с одной стороны, все люди равны от природы, и просветители это признавали. Но в то же время они постоянно оговаривали, что они, используя выражение Оруэлла, немного более равны, чем другие. Народ добр, народ наивен, народ легко может подвергнуться заблуждениям и манипуляциям со стороны деспотов, со стороны властей и со стороны священников. А истинные предводители народа — это они, философы, они как раз свободны от этих предрассудков, поэтому они должны учить, что должен делать народ. Они лучше понимают, что должен делать народ. В концентрированном виде эта идея нашла выражение в учении Жан-Жака Руссо об общей воле. Согласно этому учению существует общая воля, которая всегда направлена к общественной истине. Но эта общая воля не всегда совпадает с волей всех. То есть возможен такой вариант развития событий, когда все люди ошибаются и только мудрый философ один понимает общую волю. То есть предполагается, что общую волю, общее благо понимает только философ, только просвещенный человек. А народ подвержен заблуждениям.

С этой идеей также связана такая черта Просвещения, как авторитаризм. Если один человек понимает, что правильно, а все остальные заблуждаются, значит, этот один человек должен иметь возможности, для того чтобы навязать свою волю всем остальным. Или как тот же Руссо говорил: «Заставить людей быть свободными». И поэтому среди философов Просвещения была популярна идея просвещенного деспотизма. Что такое деспотизм? Деспотизм — это понятие в политической мысли того времени, которое имело очень негативное содержание. Деспотизм — это власть, не ограниченная никакими законами. Но если эта власть используется для реформ в духе Просвещения, для тех реформ, которые просветители считали прогрессивными, то такая власть благотворна. Можно принуждать, если это идет на благо прогрессу. И таким хрестоматийным примером просвещенного деспота для них был Петр Первый.

Рекомендуем по этой теме:
13615
5 книг о народных верованиях

Соответственно, во время Французской революции все эти особенности мысли Просвещения реализовались в политике. Просвещенные элиты считали, что они лучше народа понимают, что для народа хорошо, а что плохо. Поэтому в тех реформах, которые проводили по рационализации общественной жизни, они исходили из своих соображений, часто абстрактных, а не из реальных потребностей, реальных интересов народа, реальных требований народа, поскольку народ может заблуждаться. Если встречали сопротивление этим мерам со стороны народа, то открыто применяли принуждение, потому что тем самым заставляли народ быть свободным. Существовало даже понятие «деспотизм свободы» во время Французской революции. И как раз деспотизмом свободы проводилась расправа, например, над вандейскими крестьянами, подавление других народных движений.

Если во внутренней политике, характерной для просветительского мировоззрения, эгалитаризм проявлялся в убеждении, что допустимо применение методов деспотизма свободы, для того чтобы необходимые реформы во имя народа и ради народа были проведены, то во внешней политике эгалитаризм вылился в представление о превосходстве французской нации как нации, пережившей революцию, над всеми остальными. Именно поэтому Французскую революцию считают матерью национализма. Именно во время Французской революции появилось, а в эпоху наполеоновской империи получило развитие представление о великой нации, французской нации, которая должна вести за собой другие народы, которая выполняет великую историческую миссию освобождения других народов. Интересен парадокс, что, формально отказавшись от завоевательных войн, реально Французская республика объявила войну всем тем государствам, которые вошли в первую антифранцузскую коалицию, и, вторгаясь на их территорию, она провозглашала, что идет, для того чтобы освобождать народы этих стран от тирании их правителей.

Однако освобождение это стоило дорого. За него надо было платить. Оккупированные французской армией территории подверглись беззастенчивому систематическому ограблению со стороны французской оккупационной администрации. Причем произошло это не при Наполеоне, началось это не при нем. Началось это даже не при Директории, а впервые такие администрации, которые должны были выкачивать ресурсы из освобождаемых стран, были созданы еще при якобинской диктатуре. И стоила эта свобода очень дорого, потому что все, что поступало в фонд государства в результате той же национализации церковного имущества, в результате национализации церковных князей в той же Италии, шло в фонд государства, но только французского государства. Ресурсы выкачивались широким потоком.

Более того, пытаясь максимально обеспечить свою власть над этими территориями, французские оккупационные власти широко использовали фактически идею Жан-Жака Руссо, который говорил: «Для того чтобы власть была наиболее полной над человеком, важно подчинить себе его волю». И поэтому залезали населению оккупированных стран не только в карман, но и в голову: пытались менять традиции и обычаи, существовавшие на этих территориях, в соответствии с теми образцами, которые были реализованы во Франции. Поэтому во всех странах, куда приходили французские войска, происходили такие реформы, которые должны были унифицировать управление, облегчить управление ими. Привносились законы, которые существовали во Франции. Но все это было сделано, для того чтобы обеспечить выкачивание ресурсов из этих стран.

Естественно, когда разрушались традиции, когда нарушался уклад, привычный для людей, народы этих стран оказывали сопротивление. И известный военный теоретик Клаузевиц, подводя итог наполеоновским и революционным войнам, отмечал, что в этот период появилось новое явление — народная война. Он не называл, где именно появилось это явление, но по его описанию видно, что имелись в виду как раз те самые народные движения, которые имели место в регионах с сильной традиционной культурой, против французских войск, принесших на своих штыках в эти земли новую систему ценностей, утвердившуюся в период революции во Франции.