Аукционы особо хорошо работают, когда есть один участник с одной стороны, который хочет что-то купить и продать, и несколько участников с другой стороны, обладающие некоторой частной информацией. Естественно, что ситуация, когда государству нужно что-то продать и купить, — это как раз ситуация, когда один участник на много участников, и естественно, что аукционы достаточно широко используются государствами. Государство много что продает: именно оно распределяет лицензии на вылов рыбы, на добычу полезных ископаемых, на вырубку леса, распределяет землю и море (например, для разработки нефти и газа), а также приватизирует собственность предприятий, которые оказались в собственности государства. Возникает много интересных моментов: какие цели есть у государства, какие бывают, какие могут быть и как правильно государству устраивать приватизацию и распродажу?

Первая цель — распределить государственную собственность наиболее эффективным способом. Если мы говорим про приватизацию, то приватизация нужна, если мы ожидаем, что управление тем или иным предприятием частными руками может быть более эффективным, чем государственными. Знаем ли мы наверняка, что так будет? Нет, не знаем, но предполагаем, что так может быть, и есть свидетельства в эту пользу. Можно по-другому задать этот вопрос: а почему предприятием должно управлять государство и оно должно быть подконтрольным государству? Для этого нужны некоторые элементы общественного блага и некоторый внешний эффект, который государство могло бы производить с помощью работы того или иного предприятия. К примеру, в случае нефтяных и газовых компаний не очень понятно, какой внешний эффект образуется, если государство управляет нефтяными и газовыми компаниями. Можно поразмышлять о том, что это национальная безопасность, контроль над ресурсами, государству это выгодно, а иначе не стоит ожидать, что в смысле эффективности управления, делегирования доходности или прибыли в государственных руках такая компания будет работать лучше, чем в частных. В любом случае задачки те же самые, как и в обычной теории аукционов.

Государство смотрит на то, чтобы разместить свои ресурсы эффективным образом: если это лицензии, то так, чтобы фирмы, которые получили эти лицензии, справились бы с ними наилучшим образом. Если это лицензия, например, на вырубку леса, то чтобы фирмы сгенерировали максимальную прибыль от вырубки, максимально эффективным образом бы его переработали и, соответственно, продали. Государство при этом получает доход в свой бюджет. Типичный доход очень хороший, он не искажает дальнейшую экономическую деятельность, а это, соответственно, чистые деньги в бюджет. Отсюда возникает и скрытый стимул для государства приватизировать и распределять лицензии правильно. Кроме того, что государство хочет продать их в правильные руки, оно хочет получить за это некоторые разумные деньги. Мы уже знаем из теории, что от эффективности до оптимальности не так далеко, что это один и тот же формат, только с добавлением или недобавлением резервной цены, и он является оптимальным и эффективным. Этот дополнительный контроль использования резервных цен позволяет государству собирать еще больше денег. Казалось бы, все очень просто, но на практике есть много знаменитых примеров, когда такие аукционы проводились очень успешно, и примеров, когда аукционы проводились неуспешно.

Рекомендуем по этой теме:
15042
Что такое безусловный доход?
Один из очень успешных примеров — это аукционы, которые прошли по всему миру, за исключением, к сожалению, России, о размещении лицензии на частоты для мобильных телефонов. В частности, на аукционе на лицензии на 3G-частоты в Англии в начале 2000 года было собрано 2,5% национального продукта — это несколько десятков миллиардов долларов. Это аукцион, который газеты называли продажей воздуха. Это 2,5% национального продукта в одном аукционе, примерно по 600 фунтов на душу населения. Мобильные операторы, которые купили эти лицензии, заранее фактически передали деньги государству. Вы можете сказать, что раз они так много заплатили, то это значит, что стоимость мобильных услуг потом будет высока. На самом деле это не так: простая экономика говорит, что цены будут определяться в конкурентной борьбе за услуги, а все, что вложено изначально в инфраструктуру, в инвестиции, на цены влиять не будет. Это издержки, которые уже потеряны, они невозвратные. Плата фактически за участие в аукционе, плата за лицензии — это своего рода невозвратные потери для фирм — участников аукциона. Это фактически передача части ожидаемых прибылей фирм государству. Для государства это очень полезные и очень интересные схемы. Оно получает достаточно большие деньги — опять же, заметьте, 2,5% национального продукта, — которые не искажают экономической деятельности.

Во многих других странах, по большому счету во всех развитых странах, с переменным успехом прошли такие аукционы, а в России нет. Например, на несколько месяцев позже, чем в Англии, подобный аукцион произошел в Швейцарии. И ожидания были, что раз Швейцария более богатая страна, чем Англия, то сбор от этого аукциона на душу населения в Швейцарии будет еще больше, чем в Англии. Но швейцарцы допустили несколько простых теоретических ляпов. Во-первых, швейцарцы побеспокоились о том, что их локальные операторы, которые существовали, слишком маленькие и они просто не смогут взять займы в банках или не смогут хорошо конкурировать в аукционах. Они позволили своим компаниям и всем внешним участникам формировать консорциумы. Швейцарцы продавали четыре лицензии, подумали, что для них это правильная рыночная структура, и сформировалось ровно четыре консорциума. То есть швейцарцы упустили, что если входить и выстраивать аукцион, то неплохо бы, чтобы была какая-то конкуренция за товар. К примеру, если у вас есть четыре основных участника и вы будете продавать пять лицензий, то у вас никакой конкуренции не будет. Если вы будете продавать четыре лицензии, то никакой конкуренции не будет, а если вы будете продавать три лицензии, тогда у вас появится конкуренция.

Отдельный вопрос — сколько лицензий нужно на рынок? Для мобильной связи может быть неправильно то, что на рынке будет десять участников, потому что тогда они не будут иметь достаточную прибыль для инвестиций в инфраструктуру. Но может быть так же неправильно, если будет всего два или три участника. Швейцарцы выбрали четыре лицензии, у них образовалось четыре консорции, они не совершили некоторых действий для того, чтобы появились дополнительные участники. Но это еще не все: швейцарцы назначили очень низкую резервную цену, фактически по резервной цене аукцион и закончился. Государство, конечно, разместило эти четыре лицензии, наверное, разместило их эффективно, не в этом проблема — проблема в деньгах. Проблема в том, что они собрали 1/30 на человека от того, что было собрано в Англии. Ожидалось, что соберут больше, а собрали только 1/30. Можно говорить, что был серьезный неуспех.

Как они заранее могли знать, что такое может быть? Например, в том же английском аукционе была дискуссия: а почему вы не делаете beauty contest («конкурс красоты» фактически), где государство собирает заявки от компаний и решает, какая из заявок лучше? Компании по-разному говорят, что они будут делать, как они будут инвестировать и так далее. Английский аукцион как раз показал, что предыдущее распределение частот второго поколения было сделано таким «конкурсом красоты». Там суммы были в десятках тысяч долларов, а не в миллиардах долларов, соответственно, аукцион собрал намного больше, чем было ожидание в прессе от того, что можно было собрать в английском аукционе. Швейцарцы проводили аукцион после английского и могли рассчитывать получить такие же результаты, как в английском или немецком аукционе, но они не сделали большую резервную цену. Такой локальный ляп фактически привел к тому, что были потеряны почти все возможные суммы, которые правительство могло бы получить от такого аукциона.

Рекомендуем по этой теме:
9211
Словарь 90-х: приватизация
Отдельный вопрос — почему Россия не проводила такие аукционы? Это вопрос скорее политической воли. Приватизационные аукционы имеют часть своих особенностей. Во-первых, вопрос, когда те или иные государства проводят такие аукционы. И часто развитые страны проводят тогда, когда они хотят получить какие-то дополнительные доходы в бюджет и есть что-то, что они могут продать. Российские приватизационные аукционы проводились в начале 1990-х годов, и Россия была в несколько другой ситуации: основная тема, которая декларировалась по крайней мере на публику, была в том, чтобы передать государственное управление в частные руки. Было некоторое понимание опять же на публике, что неважно, как передать, лишь бы в частные руки, а частный сектор потом сам решит, что нужно делать.

У российской приватизации 1990-х годов были системные сложности. Нельзя однозначно сказать, что это было плохо или хорошо, но на тот момент даже экономической теории не хватало для того, чтобы понять, что будет происходить с аукционами. К примеру, мы знаем сейчас, а тогда плохо знали, что просто передавать в частные руки, а потом надеяться, что рынок перераспределит правовладение, нельзя. Есть теорема Майерсона — Саттертуэйта: если есть продавец и возможный покупатель и у владельца фирмы есть частная информация о перспективах фирмы (скажем, какую прибыль и доходность фирма может получить), а у покупателя другой взгляд в будущее, то эффективной передачи в любом случае достигнуть нельзя: будут какие-то ограничения, какие-то сделки будут реализованы, а какие-то нет. Но при этом в момент аукциона можно провести эффективную приватизацию. Одна из больших целей того, чего добиваются страны в мире, если они делают приватизацию, — они стараются делать эту приватизацию хорошо сходу, в тот же самый момент, а не просто раздают их в частные руки. Мы в начале 1990-х понимали это плохо, и вообще мир понимал это в какой-то степени плохо.

Вторая сложность заключалась в том, что аукцион работает тогда, когда у людей есть деньги для того, чтобы поставить и заплатить свою ценность. Теперь, если мы видим, что, например, есть один менеджер, который может генерировать миллиарды или миллионы долларов от какого-то предприятия, у него в кармане денег нет — не очень понятно тогда, как вообще мы сможем приватизировать то или иное предприятие эффективно. Если у людей нет денег, получается, что выиграть может тот, у кого оказалось локально случайно больше денег и ваучеров, а не тот, кто может генерировать максимальную ценность. Соответственно, если мы хотим, чтобы эти деньги собирались в тот же самый момент, то фактически этой цели российская приватизация не могла достигнуть в принципе, потому что у людей-частников не было финансов, а иностранцы особо не участвовали.

Третий момент — это момент прав контроля фирмой. Наша часть правил приватизации была такая, что в зависимости от того, какие сделаны ставки, люди выигрывают пропорционально доли предприятий. Это аукцион сложный, потому что участники стремились бы к тому, чтобы получить контроль над предприятием. Если они хотят участвовать по правилам обычного аукциона, тогда продается один товар, а тот человек, который выигрывает, его и получает. А если человек получал бы долю товара и не получал бы контроля, то тут у него возникает сложная стратегическая ситуация: сколько поставить, готов ли он поставить достаточно много, чтобы рисковать, что он не получит контроля над предприятием, или готов ли он сделать хоть какую-то разумную ставку, рискуя не получить контроля над предприятием. Это одновременно влияет на участие в торгах: фирмы, которые, например, не могли надеяться получить контроль, не участвовали бы. Это говорит о том, чтобы участники либо договаривались друг с другом, либо даже физически ликвидировали соперников, с тем чтобы бороться за контроль над фирмами. И это другая сложность именно российских аукционов в тот момент.