Среди школьных авторов, которых изучали и до революции, и в советское время, и сейчас, Лермонтов всегда занимал и продолжает занимать значимое место, что неудивительно, учитывая роль его творчества — как поэтического, так и прозаического — для истории русской литературы. Однако, как любая система, школьная система имеет свойство меняться, и интерпретация лермонтовского творчества, которую предлагали школьникам в разные периоды, тоже, разумеется, менялась.

Изменчивость интерпретаций Лермонтова, да и не только его, в школьном каноне может представлять вполне любопытный предмет изучения, так как изучение образа того или иного поэта в школе в разные периоды дает представление о том, как авторы, да и просто рядовые читатели, которые в определенный период вступали в сознательную жизнь, а затем в литературу, воспринимали того или иного автора, какое представление они получали. И в этом смысле Лермонтов, как и Пушкин, оказывается очень показательным, потому что про него говорилось во всех учебниках, и посмотреть на его судьбу в этом смысле очень интересно.

Вообще, Лермонтову в школе в целом повезло. Он очень быстро попал в списки для обязательного чтения, что с авторами в XIX веке происходило нечасто. Уже в 1842 году в одну из школьных хрестоматий входит «Казачья колыбельная песня», а в 1843-м Алексей Дмитриевич Галахов — замечательный педагог и критик, составитель очень популярной «Полной русской хрестоматии», которая выдержала множество изданий в течение XIX века, — в эту свою новую хрестоматию включает аж восемь стихотворений Лермонтова, причем таких, которые были опубликованы буквально за год-два до того. Совершенно беспрецедентный на самом деле случай, потому что обычно в хрестоматии включались те тексты, которые имели уже некоторую устоявшуюся репутацию. В 2013 году наши коллеги из Тартуского университета выпустили сборник, в котором представили результаты исследований бытования русской поэзии в школьных хрестоматиях до революции. Благодаря собранному ими материалу можно составить представление о том, какие лермонтовские тексты (и не только лермонтовские, конечно) активно читались школьниками. С другой стороны, эти данные сопоставлялись с существовавшими министерскими программами.

Из тех текстов, которые пользовались популярностью и требовали обязательного знакомства школьников до 1917 года, — это вполне ожидаемая «Казачья колыбельная песня», «Молитва», «Ветка Палестины», «Когда волнуется желтеющая нива…», «Три пальмы», «Пророк». Этот выбор текстов, о которых мы можем судить по набору входивших в хрестоматии, рисует определенный образ Лермонтова. Выбирались те тексты, в которых, скорее, мы видим приятие бытия (та же «Молитва» или «Когда волнуется желтеющая нива…»), а выбор «Пророка» и «Трех пальм» в какой-то степени рисует Лермонтова как поэта, для которого религиозная тематика оказывается важной.

Специфика дореволюционного канона особенно хорошо видна по сравнению с теми текстами, которые изучались в советской школе. Советская школьная программа формировалась тоже, конечно, не сразу, и в 1920-е годы там были разные сложные колебания, но где-то в конце 1930-х и особенно в 1940-е годы была сформирована уже вполне продуманная концепция, которая, конечно, менялась в 1950–1960-е, но не слишком сильно. Собственно, лермонтовский канон сложился уже где-то на рубеже 1930–1940-х годов. Тут, по сравнению с дореволюционным набором, перемены вполне естественны. Конечно, те стихи, в которых шла речь о религиозных чувствах (вроде «Молитвы» или «Когда волнуется желтеющая нива…»), из школьного изучения пропали.

С другой стороны, их исчезновение было компенсировано текстами другого рода. Так, все учившиеся в советской школе (и не только в советской) хорошо помнят, что, может быть, ведущий текст Лермонтова, который читают все, — это «Смерть поэта», написанный на смерть Пушкина. Очень долго в школьную программу при советской власти входило и стихотворение «Прощай, немытая Россия…». Но, разумеется, к этим двум текстам школьный советский канон не сводился, там было и «Бородино» (которое прекрасно читали до революции), и «Парус»; с другой стороны, там были и суровые, проникнутые пафосом разочарования «Тучи» («Тучки небесные…»), и разочарованное, бросающее вызов светскому обществу «Как часто, пестрою толпою окружен…», и стихотворение «Родина» с его очень сложной авторской позицией.

Если говорить в целом о лермонтовском каноне, который был создан в советской школе, то что здесь можно видеть? Что Лермонтов предстает в нем прежде всего поэтом гражданским. Эта его гражданская позиция очень хорошо видна и по «Смерти поэта», и по «Прощай, немытая Россия…», «Родине» и так далее. Кроме того, он — поэт-изгнанник, что хорошо видно по «Тучам» или по той же «Родине». С другой стороны, он такой желчный сатирик, обличающий недостатки общества, например, как в стихотворении «Как часто, пестрою толпою окружен…». Но никаких его нежных и человеческих чувств в советском каноне как бы нет — любовной лирики практически нет, вернее, она приходит очень-очень поздно, в 1960-е годы.

Любопытно вот еще что. Тем, кто составлял школьные программы советского времени, никак не мешал довольно сложный текстологический статус двух важнейших «гражданских» текстов, отобранных для школьной программы. Это «Смерть поэта» — лермонтовский текст, безусловно, но у нас нет, например, автографа последней части, где обличаются «надменные потомки», знаменитого обращения к тем, кто «толпою жадною» стоит у трона. Еще более текстологически сомнителен статус стихотворения «Прощай, немытая Россия…», потому что там вообще не сохранилось никакого автографа, впервые этот текст был напечатан только в 1873 году, и известен он по нескольким спискам, которые дают разные варианты текста. Они, конечно, различаются несильно, но выбрать из них наиболее близкий к вероятному лермонтовскому, авторскому тексту очень сложно. Кроме того, все свидетельства о том, что этот текст написал именно Лермонтов, тоже косвенные и поздние. Более того, не вполне понятно, когда этот текст был написан: при отъезде Лермонтова в 1840 году из Санкт-Петербурга на Кавказ или же в следующем году. Тем не менее при всех этих сложностях, которые до сих пор продолжают обсуждаться в академическом лермонтоведении, этот текст как безусловно лермонтовский долгое время входил в школьную программу.

Что еще интересно? Основной канон, ядро советского изучения Лермонтова складывалось, соответственно, в 1940-х — самом начале 1950-х годов, когда на волне Великой Отечественной войны в изучение литературы вернулись патриотические ноты, патриотические интерпретации. Если смотреть более ранние учебники 1920-х или 1930-х годов, то там никаких особо патриотических текстов не найти, а основные характеристики писателей и поэтов будут даваться через их классовую принадлежность. Тут же, в учебниках конца 1940-х, вводится очень сильная патриотическая нота, и именно в таком ключе, естественно, интерпретируется «Бородино» и, с другой стороны, та же самая лермонтовская «Родина».

Позднее, во второй половине 1950-х — начале 1960-х годов, до школьных интерпретаций поэзии, в том числе Лермонтова, доходят оттепельные веяния. В чем это выражалось? Если раньше ученикам нужно было прежде всего смотреть на произведения с точки зрения их исторической привязки и классовой принадлежности автора, то теперь методистам стало казаться, что такая точка зрения совершенно не учитывает вневременного, общечеловеческого содержания литературы. Школьные методисты начинают бороться против того, что учащиеся не чувствуют в предлагаемых интерпретациях «старой» поэзии ничего близкого им. Лермонтов, Пушкин, тот же Маяковский раньше только должны были воспевать те или иные этапы революционной борьбы или каких-то их предвестников. Теперь же задачей стало показать то, что в Лермонтове, Пушкине и других классиках может быть дорого теперь живущему советскому школьнику.

В соответствии с этими тенденциями начинают меняться акценты в интерпретации лермонтовских текстов. В них делается акцент на том, как те или иные лермонтовские сочинения могут быть близки современному школьнику. Но при этом такие интерпретации доходили до каких-то совершенно невероятных пределов, почти до абсурда. Например, знаменитое стихотворение «Парус» с известным финалом («А он, мятежный, просит бури…») сопоставлялось с тем, что таких же бурь просит «наша советская молодежь», отправляясь на целину, — буквально до такого доходило. С другой стороны, начинают ставиться совершенно по-иному и методические вопросы. Нужно было писать сочинения уже не о том, как проявлялись те или иные общественные тенденции в образе Печорина, а о том, «что мне близко или дорого в Печорине», «за что я его люблю или ненавижу». То есть желание увидеть в старых текстах вневременное, вечное содержание, с одной стороны, вроде бы должно было гуманизировать и приблизить к читателю эти тексты, но, с другой стороны, разговор такого рода совершенно уничтожал реальный исторический и историко-литературный контекст, потому что если вас учат видеть в литературном тексте то, что близко и понятно, то это постоянно заставляет забывать о том, что очень важную роль играет именно контекст, исторический и историко-литературный, и что к героям, разумеется, нельзя относиться так, как к живым людям. А именно это часто предлагали многие оттепельные методисты.

Общечеловеческие интерпретации 1960-х годов впоследствии, уже в 1970-е, были усилены и дополнены патриотическими интерпретациями, которые предлагались раньше. С одной стороны, произошел опять как бы откат назад, к историческому контексту, а с другой стороны, делался шаг к более академичному преподаванию литературы. В учебниках 1970-х годов закрепился этот синтез, гибрид: там оставались новые оттепельные штампы, требующие изучения вневременного и личного, а с другой стороны, на некотором новом уровне были переписаны штампы старые, патриотические. В такой странной синтетической конструкции Лермонтов дожил до конца советской школьной программы и, как можно видеть, частично в таком же виде перешел и в современную школу.