Представим себе корабль, нагруженный рабами, который выплывает из Африки. Этот корабль плывет в Америку, в Карибский бассейн или Южную Америку, выгружает рабов. Работорговцы продают их на рынке. Дальше на вырученные деньги загружают в корабль рис, сахар, возможно, золото, и этот корабль снова плывет через Атлантический океан в Ливерпуль. Этот треугольник называют треугольником работорговли. Треугольник, который лежит на карте Атлантического океана, связывает два континента. И сейчас существует масса реконструкций того, как и в каких условиях перевозили рабов в этих кораблях. Это были темные помещения, в которых рабы были часто свалены буквально в кучу, привязаны цепями, не могли пошевелиться, многие из них умирали в дороге. Во время плавания женщины рожали своих детей, и их выбрасывали в океан. И это все приводило к тому, что в конце этого путешествия люди, которые находились на этих кораблях, полностью лишались чувства собственного достоинства, чувства собственной самости, идентичности. И когда сейчас мы говорим об этом, пытаемся вспомнить, пытаемся реконструировать или видим экспозиции в музеях колониализма, как, например, в музее колониализма в Ливерпуле — одном из самых крупных музеев Европы, посвященных этой эпохе, мы сразу говорим, что рабов перевозили в нечеловеческих условиях. И эта мысль о том, что существуют нечеловеческие условия, очень интересна, потому что мы допускаем, что с человеком можно поступать определенным образом, но существуют условия, которых человек недостоин, но при этом остальные, не являющиеся людьми, могут существовать в этих условиях. Это, по сути, базовая философская мысль, которая существует в течение последних четырех столетий.

Это идея о том, что существует колониализм, существует империализм, они основаны на евроцентризме и расизме, но и у евроцентризма, и у расизма есть более глубокие основания, которые я только что описал через этот пример. Эти основания можно назвать словом «антропоцентризм» и англоязычным термином speciesism. То есть приоритизация потребностей одного вида живых существ над потребностями других живых существ. Если мы вернемся к расизму, расизм, по сути, представляет собой коллективную фантазию, коллективное воображение людей, которые представляют других людей отличными от них на основании либо цвета кожи, либо каких-то других анатомических, биологических особенностей. То есть эта идея основана на воображении о телесности, воображении о теле, воображении о биологии. И в этом как раз и заключается интересная связка между практиками колониализма и империализма и глубинными структурами воображения в европейской культуре. Приоритет потребностей одного вида, а именно вида Homo sapiens, над другими видами и история, которая связана с этим. Например, эмблематичной историей является история Даниэля Дефо о Робинзоне Крузо, который оказывается на необитаемом острове, — единственный человек, единственный цивилизованный человек на этом острове. И он начинает воспроизводить, по сути, маленькое английское общество на этом острове, подчинять себе не только неживую природу, но и живую: одомашнивает живых существ, которых он там находит, а потом и попадающихся ему аборигенов. Эта фантазия о европейце, являющемся человеком в полном смысле этого слова, человеком, который окружен дикарями и дикими животными и оказывается в дикой природе, как раз очень сильно связана с идеей антропоцентризма.

И другая сторона этой истории — это исключение нелюде́й, то есть исключение тех живых существ, которые получают статус нелюде́й, а получают статус в дискурсах, историях, фантазиях, рассказах, биологических трактатах, научных изысканиях. И очень важно понимать, что сейчас нам кажется совершенно очевидным, что существуют границы между биологическими видами, что мы совершенно точно можем определить границу между человеком и нечеловеком, но история показывает, что эта граница всегда была плавающей, что колониализм, рабство, расизм, уничтожение, массовое уничтожение людей на основе их расы, национальности, этничности были основаны на постоянном смещении этой границы. Последние случаи были совсем недавно, их можно обнаружить и в истории Европы в 1930–1940-х годах, и даже в популярных расистских дискурсах сейчас, в современном мире. То есть очевидность этой границы на самом деле не так уж четко проходит. Мы обычно считаем, что гуманизм — это очень важное достижение европейской культуры раннего Нового времени, но постколониальные теоретики пишут историю с другой стороны, с другой точки зрения, с другой перспективы. Они очень любят раскапывать темные стороны того, что обычно традиционно считается великим. Темные стороны гуманизма, темные стороны Нового времени, темные стороны исторического прогресса, темные стороны географических открытий. И с точки зрения исследователей окружающей среды и колониализма, гуманизм — это, по сути, антианимализм. То есть это приоритизация ценности человека за счет снижения ценности других существ, которые обозначаются дискурсивно как нелю́ди, как не вполне люди или как животные.

Рекомендуем по этой теме:
Журнал
Исход: как миграция изменяет наш мир

Например, английские колониалисты называли своих рабов именами животных. Историки зафиксировали, что в XVIII–XIX веках существовала английская реклама серебряных замков, в которой слоган звучал так: «Silver padlocks for blacks and dogs», то есть «Серебряные замки для чернокожих и собак». И в этой рекламе мы видим, как чернокожие становятся на один иерархический уровень с собаками. Такое уподобление, такое снижение, изменение уровня в биологических иерархиях легитимировал колониализм, легитимировало использование людей как вещей. Продажу людей, транспортировку людей из Африки в Америку, тот middle passage, то есть пересечение Атлантического океана, с которого я начал этот рассказ.

Еще одна важная темная сторона гуманизма — это идея естественного состояния, которую мы находим у Руссо и Гоббса. По сути, и там и там естественное состояние — это то, что противопоставляется состоянию современному, состоянию современного общества. И несмотря на то, что Руссо с симпатией относится к этому состоянию, Гоббс, скорее, наверное, с подозрением, сама идея естественности противопоставляется идее общества, природа противопоставляется идее общества. Существует страх деградации, он существовал, задокументирован в истории, он существует сейчас. Страх стать дикарем, стать Робинзоном Крузо, которому не удалось построить общество на необитаемом острове. И этот страх существует сейчас в популярных историях про мигрантов, которые захватывают европейские города и якобы разрушают цивилизацию.

Истоков этой фантазии, этой идеи несколько: это христианство, это идея о том, что только у человека есть душа; это идея, популярная в позднее Средневековье и в раннее Новое время, — идея великой цепи бытия, то есть иерархия живых существ и камней, минералов, ангелов и так далее, которая постоянна, устойчива, и в эту иерархию включены и реально существующие животные, живые виды, и воображаемые, например грифоны, единороги. В Средние века существовал специальный жанр бестиариев, то есть описание разных видов животных, и в этих описаниях мы встречаем и реально существующих, существовавших животных, и выдуманных. Философская идея о том, что только человек может мыслить и обладает полностью развитой способностью чувствования (эту идею мы можем увидеть у Декарта). И наконец, практики колониализма, в которых европейцы принесли в Америку идею собственности на животных, идею разделения на домашних животных и диких животных (эта идея была неизвестна в такой форме, по крайней мере аборигенам, которые там жили); это практики охоты, именно европейской охоты как практики свободного времени, аристократического отдыха, рекреации; практики перевоза, контроля перевоза различных животных, практики, существующие до сих пор, когда мы пересекаем границу стран, которые находятся на других континентах. Мы заполняем иммиграционную карту, в которой мы должны отметить, были ли мы в последнее время, в последние несколько дней вблизи живых животных, на фермах, везем ли мы какие-то продукты, мясо, органические продукты. Это связано с контролем распространения бактерий и различных видов, которые могут в новых экологических нишах непредсказуемо себя повести.

Итак, мы видим, что граница между животными и людьми плавающая, что она различается в истории, она все время меняется. И в зависимости от того, как и где проходит эта граница, меняются реальные практики, и то, что мы видим, — это постоянный процесс изменения этой границы. Это то, что фантазии вплетены, встроены и от них зависят реальные практики. И это значит, что если эти фантазии будут меняться и мы будем по-другому мыслить о живых существах, природе, границе между различными живыми существами, то, скорее всего, будут меняться (и в реальности меняются) те практики жизни, которыми мы живем, то, как мы живем, как взаимодействуем с другими людьми, с другими живыми существами, то, как мы путешествуем, то, как мы смотрим на мир.