Понятие статусной консистентности впервые появляется в статье Герхарда Ленски 50-х годов. Ленски рассказывает в этой статье о следующем: есть несколько измерений, по которым мы ранжируем людей от высшего до низшего статуса. Например, доходы, или образование, или профессиональная занятость, или этничность — то, к какой профессиональной группе они принадлежат. В Америке того времени, как, в общем, и сейчас, есть явная этническая иерархия, где белые американцы англосаксонского происхождения находятся наверху, другие белые американцы находятся пониже, восточная и южная Европа находятся еще ниже, и так далее до афроамериканцев, которые в тот момент находятся в самом низу.

Положение на этих разных линейках, в этих разных статусных системах может быть в той или иной мере консистентным. Если человек белый американец англосаксонского происхождения с университетским образованием является доктором, это высоко консистентная позиция. От находится наверху по всем параметрам. Если афроамериканец бедный, с тремя классами школы занимается физическим трудом, это тоже консистентная позиция, хотя, понятно, не такая хорошая, как первая.

Рекомендуем по этой теме:
FAQ
FAQ: Средний класс

Но что делать с афроамериканцем, имеет высшее образование, и тоже работает доктором? Он по одним параметрам равен первому человеку, а по другому параметру находится гораздо ниже в этой статусной системе. Это, говорит Ленски, частный случай статусной неконсистентности. Такого рода люди испытывают специфический стресс. В каждой конкретной ситуации они не знают, будут ли к ним относиться как к докторам, или как к черным. И на самом деле те, кто с ними взаимодействует, если мы берем 50-е годы, это до движения за гражданские права и до политической корректности, это на самом деле значит очень большую разницу в отношении.

У Гоффмана, который пишет в работе о стигме о разрыве такого же рода, приводятся совершенно шокирующие по нынешним меркам примеры с полицейскими, которые точно знают, что афроамериканца они должны называть «мальчик», даже если этот мальчик гораздо старше их, и вести себя как полагается вести себя плантатору с негром. Но что делать полицейскому, если он таким образом остановил доктора, или, упаси бог, должен заговорить с чернокожим сенатором. Вот как? И для полицейского это некоторый стресс, и, понятно, для доктора или сенатора тоже.

Ленски анализировал аттитюды таких людей и обнаружил, что они в среднем более склонны к политическому реформизму, они сильнее ощущают, что в системе есть какие-то проблемы, раз то, что является их собственными достижениями, аннулируется, например, в свете их этнической принадлежности, и более склонны равные права для всех и требовать от государства активного участия в преобразовании общества.

Те, кто занимался этой проблемой после Ленски, говорили, что хотят доминирующая реакция статусно неконсистентных индивидов реформистская и прогрессистская, те же самые люди могут оказаться и на другом полюсе политического спектра. Кто-то, кто делает карьеру члена среднего класса, но при этом считается немножко не подходящим для настоящего члена среднего класса из-за этнического происхождения, например, ирландцем, может удариться в гиперкомпенсацию. Вместо того, чтобы обличать общество за его лицемерие, он начинает стремиться показать, что он хотя и ирландец, но не худший патриот, чем англосакс. Маккартизма и действий самого сенатора Маккарти интерпретировались ровно через попытку отыграть подобную статусную неконсистентность. Люди, которые чувствуют, что они не вполне соответствуют стандарту стопроцентного американца, пытаются показать, что они двестипроцентные американцы, они еще любому американцу дадут сто очков вперед.

В принципе, мы обычно находим гораздо меньше неконсистентности, чем могли бы ожидать, если бы позиции в разных измерениях были совершенно независимы друг от друга. Если бы доходы, в том числе унаследованные доходы, образование и этничность были бы не связаны друг с другом, мы находили бы очень много неконсистентности, и наоборот, очень мало консистентности.

На самом деле консистентности обычно довольно много из-за явления, которое Пьер Бурдье называет конвертацией капиталов. Те, у кого много ресурсов любого типа, предпочитают обзавестись ресурсами всех остальных типов тоже для того, чтобы их положение было по-настоящему надежным. Как это выглядит, мы очень хорошо можем обнаружить в России на примере работы Диссернета, который показывает, что люди, которые преуспели, у них много денег, сделали карьеру, например, чиновников, чувствуют, что они обязательно должны быть еще и самыми образованными, причем у них должно быть не просто высшее образование, а ученая степень. Им не нужна ученая степень как профессиональная квалификация, как она нужна, например, вузовским преподавателям. Она не дает им никакой значимой прибавки к зарплате, разумеется. Но они чувствуют, что она все-таки нужна, потому что так они выступают перед другими и в своих собственных глазах как всесторонние ренессансно образованные человек, и когда другие их спрашивают, или они сами себя спрашивают: а почему жизнь щедра ко мне и так нещедра к простым людям, они могут себе ответить: «Да потому что я не простой человек. Вы видите? Несмотря на то, что я депутат, деловой человек и спортсмен, я еще и внес неоценимый вклад в науку». Ну, тогда, конечно, к ренессансному человеку нет никаких вопросов.

В истории мы видим, что любого рода элиты предпочитают видеть себя, представлять себя другим так, чтобы легитимировать свою позицию. Когда в Европе расцветают науки и искусства в Раннее Новое время, они обычно расцветают с одной очень конкретной целью: прославлять монарха. Монарх создает при себе академию, и академики должны в его свободное время его каким-то образом просвещать для того, чтоб все видели, что этот монарх не только могущественный, но еще и просвещенный и утонченный. Когда в Москве создают Университет, то мотивировка создания Университета буквально такая: «потому что у всех просвещенных наций университеты уже есть. Мы же не хуже, мы тоже просвещенная нация, поэтому у нас тоже должен быть университет». Университеты и всевозможные академии распространяются по Европе потому, что при каждом дворе нужно создать такую вот ячейку, чтобы показать, что двор не хуже любого другого двора. Потом двор имитируют маленькие аристократические общества, которые стоят ниже в иерархии, и так вот эта вот практика распространяется дальше. Даже захудалые дворяне учат своих дочерей играть на клавесине, чтобы продемонстрировать, что они не хуже, чем в Париже, они тоже приобщены к высокой культуре.

Рекомендуем по этой теме:
FAQ
Классовый статус: сигналы и символы

Спрос на науку и культуру, он по большому счету возникает именно из этого источника. Вклад ученых в непосредственное экономическое процветание начинает серьезно ощущаться только очень поздно по отношению со вкладом в поддержание международного престижа или придворного блеска. Исходно, ученые — это разновидность придворных, которые добавляют шарма своему монарху или какому-то другому аристократическому покровителю. И эта система шарма, как мы видим по деятельности Диссернета, в общем она более-менее существует до сих пор. Любой человек, преуспевший в жизни, хочет объяснить себе и другим, что сделал это потому, что он исключителен, что проявляется, в частности, в приобщенности к науке и высокой культуре. Его положение в одной иерархии — богатства и политической власти — соотвествует положению в другой иерархии — просвещенности, культурности, утонченности.

Однако в этой системе достижения большей легитимности, большей консистентности всегда заложены семена разрушения. Богатые могут легитимировать наследование своего положения во многих поколениях тем, что они говорят следующее: «Мы не просто передали детям свои деньги по наследству. Наши дети получили лучшее образование, тем самым доказали, что они умные. Да и вообще, они не столько унаследовали деньги, сколько сами их заработали, совершенно независимо от нас». Социолог скажет, что имела место конвертация: элитный университет очень дорого стоил, а школьное образование, нужное, чтобы в него поступить, стоило еще дороже, поэтому в действительности наследование произошло, но произошло не прямое, а вот такое вот опосредованное, как бы через операцию маскировки.

Но чтобы операция маскировки работала, нужно, чтобы в этот замечательный университет поступили не только дети богатых, а некоторое количество особо одаренных детей бедных. Тогда богатые могут показывать на них и говорить: «Посмотрите, с моим сыном учились мальчики из трущоб, которые получили Нобелевскую премию». Это лишний раз показывает, что пропуском к получения образование, на самом деле, было открыто для всех — вернее, пропуском в университет служили не столько денег, сколько талант. Информация о том, какова в процентах роль денег, а какова — таланта, обычно ало кому доступна. И все отлично работает, но здесь возникает группа детей из трущоб, которые часто становятся потом преподавателями университетов, и которые формируют свою собственную культуру, оппозиционную по отношению к аристократам. Аристократы используют высокую культуру и науку для того, чтобы легитимировать свое положение, но это создает группу специалистов по высокой культуре и науке, которые владеют всеми символами аристократического статуса даже лучше, чем аристократы. Учителя, которые учат господина Журдена танцевать, музицировать, фехтовать, и еще чему они там его учат, умеют фехтовать лучше не только чем господин Журден, но и чем аристократы, которые тоже берут у них уроки.

Эта группа неизбежно возникает в большинстве европейских стран. Мы отчетливо видим ее присутствие уже в первой половине XIX века, и она становится одной основных оппозиционных сил. Основное измерение неконсистентности классового статуса в европейских обществах — это поляризация между теми, у кого больше экономического и политического капитала, чем культурного, и теми, у кого больше культурного, чем экономического и политического. Первые обращаются ко вторым за легитимацией своего положения, а вторые, хотя предоставляют в некоторой степени эту легитимность, одновременно всегда подрывают ее. Они развивают свою собственную культуру. Они рассказывают, что эти буржуа только делают вид, что они на самом деле культурные, но им далеко до подлинного понимания науки и искусства. Они, в конце концов, просто дельцы, они просто мещане, они ничего не понимают в картинах, которые вешают на стены в своем доме.

Рекомендуем по этой теме:
Видео
15793 2
Режимы вовлеченности

Именно эта среда развивает и поддерживает авангардные течения в науке и искусстве, и на также левые и антибуржуазные настроения. Субкультура, которая возникает в ней, она носит очень узнаваемые черты. Мы найдем ее в любой индустриализированной стране.

Люди, которые сегодня в России будут называться хипстерами, в некотором роде являются ее наследниками, и очень типичны по многим признакам. Например, центральным физическим маркером, который показывает принадлежность к этому социальному типу, с поразительным постояннством в российской истории, но не только в российской, будет растительность на мужском лице. Борода, как что-то противоположное бритым щекам чиновника или бизнесмена, показывающая неформальность, готовность подняться над буржуазными конвенциями, она характеризуют богему, она характеризует художников, она характеризует интеллигенцию. В Советском союзе или пост-Советском союзе лицевая растительность, растительность на лице — это такой маркер. Или мешковатая, поношенная, винтажная или искусственно состаренная одежда, демонстрирующая презрение к показному блеску, к стремлению пускать пыль в глаза. Вот эта субкультура транслирует определенные, хорошо узнаваемые и очень постоянные в истории признаки, которые сопровождают европейских интеллектуалов на протяжении уже полутора столетий.

В зависимости от других происходящих в обществе процессов эта культура может быть более или менее политизированной. Когда она политизирована, она обычно бывает крайне левой, когда она деполитизирована, она скорее погружена в поиски личного совершенства, дзэн и йогу. Но каково бы ни было ее конктерно-историческое воплощение некоторые базовые ее черты сохраняются и сама она никуда не исчезает.