В произведении «Юность» Толстой выделяет целую главу, чтобы рассказать, что такое комильфо. Комильфо для Толстого означает принцип дендизма.

Толстой в юности отдал дань дендизму, но потом относился к этому критически. И вот он перечисляет те признаки дендизма, которые для него являются основными. Среди них хорошее французское произношение, аккуратно остриженные длинные ногти, умение танцевать, кланяться изящно… Но потом он к этой серии признаков добавляет довольно неожиданный. Этот признак можно назвать «намеренной небрежностью». Дело в том, что Толстой говорит, что он тратил немало усилий на то, чтобы добиться совершенства внешнего облика, но никогда не понимал, каким образом другие его приятели скрывают эти усилия. Он-то работал, а у других все получалось как будто бы само собой. И однажды он спросил своего приятеля Дубкова, каким образом ему удается достичь такой совершенной формы ногтей. И тогда Дубков ответил: «С тех пор, как себя помню, никогда ничего не делал, чтобы они были такие, я не понимаю, как могут быть другие ногти у порядочного человека». И тогда Толстой понял, что в принцип дендизма входит некоторая скрытность в отношении тех трудов, которые тратятся на достижение совершенного внешнего облика.

Но в истории культуры этот принцип скрытности, искусство создания впечатления, как будто бы никаких трудов и не было положено, — уже этот принцип был замечен довольно давно. Первым его концептуализировал итальянский философ Кастильоне. В знаменитом трактате XVI века «О придворном» он обозначил этот принцип понятием la sprezzatura. Приблизительно это можно перевести как «кажущаяся легкость», «искусство создавать впечатление кажущейся легкости». И la sprezzatura входила в число светских придворных добродетелей, то есть идеальный придворный, с точки зрения Кастильоне, должен был производить впечатление такой парящей легкости, как будто все ему дается само собой и никаких усилий не было потрачено ни на туалет, ни на непринужденность манер.

Рекомендуем по этой теме:
210116
Главы | Эстетика пропорций

Но на самом деле, поскольку этот принцип оказался очень жизнестойким, он продолжал свое действие уже под другими названиями, под другими философскими «шапками» в истории культуры на протяжении XVII–XIX веков. И скажем, в Англии XIX века, когда уже этот принцип вошел в культуру дендизма, его основания коренились в джентльменской этике. Дело в том, что джентльмен в Англии должен был придерживаться программной праздности, то есть, даже если человек работал, не нужно было подчеркивать, что деньги зарабатываются каким-то трудом, будь то управление поместьем или литературный труд. Скажем, Вальтер Скотт, который реально жил на свои литературные гонорары, скрывал это очень долго и выпускал свои замечательные романы под псевдонимом Уэверли: считалось, что писательство — это не профессия, а хобби, плоды любительства. И вот это впечатление программной праздности должен был создавать любой джентльмен. Даже если он реально зарабатывал на жизнь, все равно нужно было делать вид, что все дается очень легко.

Этот принцип джентльменской этики — сформулируем его так, что «джентльмен не работает», — накладывал отпечаток на поведение и государственных деятелей, и светских щеголей. Сошлюсь на пример из жизнеописания премьер-министра королевы Виктории лорда Мельбурна. Литтон Стрэчи — автор биографии лорда Мельбурна, кстати, супруг Вирджинии Вульф, член группы Блумсбери — говорил, что, когда лорд Мельбурн принимал делегацию, он не старался придать этому торжественность: «Достойные представители мыловаров или Общества по борьбе со смертной казнью бывали смущены и обескуражены, когда в середине речи премьер-министр вдруг с увлечением начинал продувать перо или внезапно отпускал неуместную шутку. Ну как могли они поверить, что он всю прошедшую ночь тщательно разбирался в тонкостях дела?» Ответ на вопрос, почему лорд Мельбурн вел себя именно так, как раз и заключается в том, что он считал нужным замаскировать свою работоспособность, потраченные усилия и сделать вид, как будто он просто так импровизирует, что его работа — это «пустячки», что все делается с легкостью и, подчеркну, с некоторой долей небрежности.

Рекомендуем по этой теме:
17778
Главы: Работа и безработица

То же самое искусство «продуманной небрежности» проецировалось в поэтику салонного разговора. В светских кругах считалось неприличным (я говорю об эпохе XIX века, но в общем-то, наверное, этот принцип и сейчас тоже не теряет своей актуальности) проявлять педантизм, излишнюю эрудицию и утомлять присутствующих длинными рассуждениями или ссылками на прочитанную литературу. Нужно было говорить обо всем небрежно, легким касанием затрагивать тематику разговора. Предпочтительным жанром были краткие высказывания, афоризмы (любимый дендистский жанр), анекдоты, шутки. То есть упаси бог было проявить какой-то занудный педантизм и начать читать длинные лекции.

Вот этот жанр легкой салонной беседы получил название в английской культуре table talk, то есть застольные разговоры. Многие писатели даже специализировались на том, что, после того как они проводили приятный вечер в застольных беседах, они дома записывали наиболее интересные моменты разговоров и потом публиковали это именно в жанре table talk. И такие table talk известны, скажем, у Кольриджа, Хэзлитта, то есть это почтенный жанр застольной беседы, в основе которого лежит как раз принцип «продуманной небрежности».

И наконец, это же искусство la sprezzatura, «деланной небрежности», во многом определило стиль дендистского костюма. Сейчас я уже говорю о культуре английских денди начала XIX века, эпохи регентства, но поскольку эта культура определила стилистику дендистского костюма на несколько десятилетий вперед, то, я думаю, будет правильно придать этому принципу обобщающее значение и сказать, что он был актуален в течение всего XIX века, а возможно, даже и сейчас. Поэтика «деланной небрежности» в костюме заключалась в том, что костюм не должен был выглядеть новеньким, как будто бы с иголочки. Денди его только что получил от портного и вышел прогуляться, и чувствуется, как этот новенький костюм на нем топорщится, поскрипывает, — это было совершенно недопустимо.

В костюме принцип «нарочитой небрежности» проявлялся в том, что весь ансамбль должен был производить впечатление легкости, как будто бы все сложилось само собой. И для того чтобы достичь этого впечатления, многие денди использовали такой прием, что, когда они получали новый фрак от портного, они давали этот фрак разнашивать на день-два своему слуге, но при условии, конечно, что слуга обладал примерно тем же размером, что и сам джентльмен. Тем самым достигалось впечатление легкой состаренности, легкой поношенности фрака. Другим приемом для создания этого впечатления было протирание фрака песком или же, по другим источникам, стеклом. Об этом пишет Барбе д’Оревильи в своем трактате «О дендизме и Джордже Браммелле». Но если вспомнить современную моду, то сразу приходят на ум рваные потертые джинсы. Как мы видим, этот прием деланной небрежности, такой ragged style, был изобретен еще в начале XIX века.

Рекомендуем по этой теме:
9690
Костюм как культурный феномен

После того как денди появлялся в свет в этом немножко состаренном костюме, нужно было поддержать впечатление тем, как этот костюм сидел, как он носился. И впечатление небрежности создавалось за счет расстегнутой нижней пуговицы жилета, за счет кажущейся небрежности в том, как был завязан узел шейного платка. То есть должно было возникнуть впечатление спонтанности, импровизации, легкости, остановленного мгновения. Этому же впечатлению способствовали и жесты, и телесное поведение денди. Здесь императивом были свободные движения, отсутствие скованности, и негативный пример, на который всегда ссылался Браммелл, — это когда он увидел, что один джентльмен на балу стоит неподвижно и боится пошевелиться, потому что на нем был тесный фрак, который он боялся смять, чтобы у него не образовались складки при лишнем движении. То есть идеал дендистской телесности — это спонтанность, непринужденные позы. Это, собственно, и является проявлением принципа «деланной небрежности», который, как мы видим, оказывается достаточно универсальным. То есть это работает на уровне костюма, на уровне бытового поведения, на уровне речевого поведения. Этот принцип очень важный и, я думаю, является такой культурной универсалией.