У Пушкина есть стихотворение «Андрей Шенье», посвященное гибели любимого им французского поэта XVIII века Андре Шенье. К одной из последних строчек этого стихотворения Пушкин дает примечание, поясняющее обстоятельства этой гибели. «На месте казни, — пишет Пушкин, — он ударил себя в голову и сказал: pourtant j’avais quelque chose là» («а все-таки у меня здесь что-то было»). Пушкин на самом деле склеил два рассказа. Один принадлежал Франсуа Рене де Шатобриану, который впервые обнародовал эту легенду в своем трактате «Гений христианства» в 1802 году, а второй рассказ принадлежал биографу, первому издателю стихов Андре Шенье Анри де Латушу в 1819 году. И эта легенда оказалась очень важной для французской литературы в эпоху романтизма, потому что ее повторяли с разными вариациями такие крупные писатели, как Альфред де Виньи в романе «Стелло», Альфонс де Ламартин в «Истории жирондистов», Жюль Барбе д’Оревильи и другие.

Событие, о котором идет речь, произошло 25 июля 1794 года, когда поэт, арестованный по случайному обвинению во время французского террора, был казнен на эшафоте в революционном Париже.

И сохранилась эта легенда, что он перед казнью разговаривал с другим осужденным, тоже поэтом, Николя Рише. Они беседовали о французской литературе, о Расине, и Шенье якобы воскликнул: «Я ничего не успел сделать в жизни, а между тем у меня здесь кое-что было!» Этот жест интересен многим. Экспрессивный жест перед казнью. Шенье якобы вдруг вспоминает о собственном таланте, который он не успел осознать при жизни — он погиб молодым, в 32 года. Он говорит о том, что у него в голове что-то было, а не есть, как будто ее уже отрубили ножом гильотины, как будто бы это уже отрубленная голова мертвеца вспоминает собственную жизнь. Его странная макаберная шутка связана во многом с традицией легендарных и полулегендарных предсмертных слов, произносимых осужденными во время террора. Это была целая традиция таких легенд. И, строго говоря, ничто не доказывает, что Шенье в самом деле такое говорил. Вполне вероятно, что это выдумано кем-то из изложивших эту легенду. Тем не менее, независимо от того, существовал этот жест в действительности или его кто-то придумал, он сам по себе является интересным фактом французской культуры и даже французской литературы эпохи романтизма.

Рекомендуем по этой теме:
17823
Якобинский террор

Он мало чему отвечает в творчестве самого Шенье. Острить перед казнью — не та литературная жизненная позиция, которая вытекает из его элегического или же сатирического литературного творчества. Некоторым даже кажется, что это грубая выдумка, не соответствующая его характеру. Нужно, однако, обратить внимание, что у этого жеста и этих слов был странный прецедент во французской литературе, причем в одном из ее классических текстов. В 1762 году, за много лет до казни Шенье, Дени Дидро, знаменитый впоследствии писатель и редактор «Энциклопедии», написал одно из своих самых знаменитых произведений «Племянник Рамо» — философский диалог, и в нем рассказчик-философ беседует с полубезумным музыкантом, который потчует его своими циническими воззрениями на жизнь, высмеивает все его высокие идеалы и параллельно постоянно занимается телесным подражанием, телесным мимесисом: он кривляется, дразнится, подражает то людям, то вещам, то музыкальным инструментам. Он может изобразить целый оркестр. И вот в какой-то момент этого своего телесного мимесиса он производит такую странную сценку (я цитирую русский перевод): «Мой чудак [племянник Рамо] принялся расхаживать взад и вперед с опущенной головой, с видом задумчивым и подавленным; он вздыхал, лил слезы, сокрушался, подымал к небу и руки и глаза, бил себя кулаком по голове с риском проломить себе череп или сломать пальцы. „А все–таки, — говорил он, — мне кажется, здесь что-то есть; но сколько я ни бью, ни трясу, ничего отсюда не выходит“. Потом он снова еще сильнее затряс головой и заколотил себя по лбу, говоря: „Либо никого тут нет, либо не желают отвечать“».

Рамо говорит о своем таланте, загубленном таланте музыканта, который так и не произвел никакого значительного произведения. И он гаерствует, ёрничает, изображая в лицах, экспрессивными жестами эту творческую неудачу своей жизни. Этот жест входит в общий контекст, повторяю, его гаерского поведения, где экспрессивные жесты, пластика, дразнящие действия противопоставлены разумным аргументам философа, противопоставлены идеалам культуры. Что-то похожее происходит, по-видимому, и у Андре Шенье. Он тоже оказывается в какой-то момент проигравшим в жизни, он тоже не смог осуществить свой талант. Вообще миметическое поведение — дразниться, передразнивать — свойственно в жизни лузерам, которые не могут добиться большего. И оба эти человека — герой Дидро и реальный поэт Шенье — оказались в разных ситуациях в таком положении жизненного проигрыша. И, наверное, трагический жест Андре Шенье получает особую осмысленность именно потому, что этот жест цитатный. Это не просто импровизация поэта перед казнью, но это отсылка к тому, что знали или могли знать его возможные собеседники или возможные читатели той легенды, которую придумали и распространили другие писатели.

Рекомендуем по этой теме:
1
Карикатура как форма подражания

Все дело, однако, в том — и в этом сложность данного случая, — что «Племянник Рамо» Дидро не был опубликован до смерти Андре Шенье. Более того, его не могли знать даже первые публикаторы легенды об Андре Шенье. И нет никакой надежной информации о том, откуда могла взяться эта связь между двумя очень похожими друг на друга высказываниями и жестами. Отдельное высказывание могло совпасть и случайно, но совпасть вместе с жестом, вместе с ситуацией объяснения жизненного проигрыша — вряд ли. Приходится предполагать одно из двух: либо Андре Шенье или автор его биографической легенды что-то знал о самом Жане Франсуа Рамо, том самом «Племяннике Рамо», который написал Дидро, и его жест был каким-то образом известен независимо от неопубликованного текста Дидро, либо этот жест с репликой «У меня здесь что-то было» как-то стоял в литературе независимо от Рамо и был какой-то ходячей фразой. Мы не знаем это точно, потому что наши источники не позволяют этого установить. В любом случае перед нами очень серьезный факт трудноуследимого, но трагически важного литературного и одновременно жизненного переноса смысла. Своеобразная трагическая пародия на шутовское поведение племянника Рамо. Юрий Тынянов однажды написал, что «пародией трагедии является комедия, а пародией комедии может оказаться трагедия».

Так, возможно, и произошло с предсмертными словами Андре Шенье. В случае Рамо и Шенье есть, по-видимому, более общая закономерность, о которой по-разному писали ученые XX века, в частности Юрий Михайлович Лотман в своих работах по семиотике культуры, — о том, что литература не только отражает жизнь, но может ее программировать, она может ее формировать. Литература может даже давать для реальной жизни модели поведения, которые потом будут осуществляться, может быть, даже в самых серьезных и трагических обстоятельствах, как это было у Шенье. И одновременно этот случай, возможно, иллюстрирует еще один более общий закон культуры — закон мимесиса. Мимесис часто понимают как подражание искусства жизни. Но мимесис происходит и в самой жизни. В самой жизни мы постоянно подражаем другим людям, другим поступкам, чужим страстям, часто с самыми опасными последствиями для нас. И вот такой мимесис может распространяться в обществе, в жизни и перехлестывать через отдельные личности, которые им занимаются, через тексты, в которых они могут фиксироваться, через поколения, в которых это происходит. В каком-то смысле развитие культуры и, в частности, литературы можно рассматривать как сплошной процесс мимесиса, подражание текстов поступкам и поступков текстам, в котором мы можем проследить только некоторые отдельные задокументированные моменты, представляющие, однако, собой всего лишь видимую часть более общего глубинного исторического процесса.