В чем единство философии западников и славянофилов? Почему концепция «русского европейца» позволяет избежать национализма и европоцентризма? И как проходили споры о культуре между русской и западной интеллигенцией? Об этом рассказывает доктор философских наук Владимир Кантор.

Когда у нас говорят о течениях русской мысли, русской культуры, обычно говорят: «западники»/«славянофилы». К этим двум течениям редуцируются все события, все явления, которые были и, вероятно, будут происходить дальше. Либо это неославянофилы, либо это неозападники. Вместе с тем давно уже было сказано о реальной близости славянофилов и западников в том смысле, что и те и другие любили Россию. Как говорил Герцен, «сердце билось одно, но головы, как у двуликого Януса, смотрели в разные стороны». Но в критических ситуациях пытались найти некое единство, что не всегда получалось. Хотя оно было, это не то что единство, а некое другое явление, другое образование в культуре, которое, на мой взгляд, структурировало высокий пафос русской культуры.

Именно русская мысль является центровой по отношению к европейской культуре. Поскольку мы вобрали в себя все западные, западноевропейские проблемы и сделали их своим достоянием. Как мы помним, и Пушкин, и Вяземский в переписке очень интересно друг друга называют европейцами. «Европеец Вяземский», — пишет Пушкин; «европеец Пушкин», — отвечает Вяземский. Они себя по-другому не мыслили, они были представители Европы. Более того, есть знаменитая полемика Пушкина с Мицкевичем. Адам Мицкевич говорил о Петербурге, что его построил сатана, тиран и что вообще Россия не создана, чтобы стать Европой, и холод, и мрак, и войны… Пушкин говорил: «Да, но и Европа была такая же. И там была Тридцатилетняя война, и там были восстания крестьян, и там было безумное расточительство богатых и страшная нищета бедных. Выбирается из этого Европа. И Россия выберется».

Дело в том, что понятие «русский европеец», идеология русского европеизма очень богатая. То есть она позволяет мне как русскому критиковать. Да, «русский европеец» — это понятие, где определяющее равно определяемому. Я могу позволить себе критиковать Европу не как русский, а как европеец, это самокритика. Я могу себе позволить критиковать Россию как русский. То есть русский европеец — это не критика на уничтожение (я националист, я ругаю Европу, пусть она сгинет; или я националист европейский, пусть сгинет Россия). Вот русский европеец — это та самокритика, которая продуктивна по отношению к культуре.