Что мы знаем об обществе, в котором живем? Современный мир ставит перед исследователем множество проблем. Какие принципы стоят в развитии международных отношений? Почему мы искусственно создаем политические и культурные границы и делим мир на «своих» и «чужих»? Как изменили понимание иерархии власти и наши отношения социальные сети? Мы попросили экспертов рассказать об актуальных проблемах в исследованиях современного общества с точки зрения их дисциплин.

Зачем стране отказываться от части суверенитета?

Сегодня мы наблюдаем очевидное непонимание, или, как говорят наши английские коллеги, misunderstanding, не только между политиками России, Запада и мира, но и, что не менее печально, между академическими кругами в отношении того, как устроена международная политика и на каких принципах она строится.

zharkov

Василий Жарков

кандидат исторических наук, заведующий кафедрой политологии Московской высшей школы социальных и экономических наук

Если мы говорим о российском взгляде, то здесь, когда мы говорим о международной политике, доминируют два слова: международный порядок и геополитика, которая манит и будоражит многие умы. Оставим пока второе, потому что в данном случае я бы вспомнил известный демотиватор, который присутствует в Facebook: лучше всего из алкоголя, наркотиков, сигарет на человека действует геополитика.

Такое впечатление, что мир давно организован, построен и все в нем заведомо предопределено. Так ли это? Очевидно, что, если мы посмотрим и на историю, и на факты, которые окружают нашу современность, мир неуправляем. Неуправляем по целому ряду причин, первая из которых — отсутствие какого-либо государства, которое бы объединяло все страны мира, и даже намека на создание такого государства.

Вторая — это огромное количество случайностей, которые меняют этот мир. Возникновение этих случайностей не зависит ни от одной из сторон. Но каждая из сторон в условиях хаоса пытается использовать свои преимущества силы для достижения собственных интересов. Поэтому, на мой взгляд, гораздо важнее обратить внимание на такие понятия, как анархия, интерес и сила.

Не все так безнадежно. Мы видим, что мир последних столетий, руководствуясь и основываясь на естественном стремлении людей к свободе и процветанию, все больше движется в сторону кооперации и к возникновению на основе этой кооперации уровня доверия, позволяющего нам говорить об international society, в рамках которого страны, сохраняя статус национального государства, тем не менее отказываются от части своего суверенитета во имя некоего высшего блага.

Как представляется, изучение коллизии взаимодействия анархии и кооперации в современной международной политике является тем ключом, который нам позволит переосмыслить мировую политику как на уровне экспертном, так и на уровне практическом.

Почему социология — это не наука об обществе?

Проблема в современных исследованиях общества состоит в том, что никакого современного общества не существует. Социология не является наукой об обществе, так же как психология не является наукой о душе.

vakhshtain

Виктор Вахштайн

кандидат социологических наук, профессор, декан факультета социальных наук МВШСЭН, декан Философско-социологического факультета Института общественных наук РАНХиГС, главный редактор журнала «Социология власти»

Более того, социальная теория не формировалась как наука об обществе. Это влияние шлейфа утопического воображения, которое научило социологов мыслить социальное как некоторую тотальность. Социология в какой-то момент действительно прибегла к этой фигуре объяснения. «Общество как высшее существо», — говорит Дюркгейм.

Изначально социология — это наука о социальном порядке, наука, которая должна ответить на вопрос: как получилось, что, несмотря на все старания, люди так и не убили друг друга на протяжении всей своей истории? Эта гоббсова проблема получала на протяжении всей истории нашей дисциплины множество разных решений.

Одно из них действительно связано с понятием общества как тотальности. Но это вовсе не единственное решение, предложенное социологией, и общество не является исчерпывающим инструментом. Что произошло в современной социальной теории? Она начинает отказываться от этого понятия, так же как психология в свое время отказалась от понятия души.

Начиная с работ Джона Урри, Брюно Латура, Джона Ло и еще более раннего текста Николаса Лумана, который очень тонко почувствовал, что понятие общества теряет свою убедительность, хотя и попытался его спасти при помощи теории кибернетики, мы вынуждены отвечать на гоббсов вопрос о природе социального порядка, уже не прибегая к этой фигуре.

Моя область исследований — социология повседневности — пытается ответить на гоббсов вопрос, апеллируя к миру повседневных взаимодействий: рутинных, незамечаемых, нерефлексивных.

Что произошло в этой области за последние годы, что заставляет нас уже не просто отказаться от понятия общества, но искать принципиально иные ответы на старые социологические вопросы? Поворот к материальному. То движение, которое в конечном итоге и похоронило идею общества в социологии.

Сегодня мы вынуждены пересобирать уже не только понятие социального, но и понятие повседневного. Повседневное должно быть заново помыслено как своего рода конструкция, в которую входят уже не только люди, но и материальные объекты. В этом и состоит главная задача современной микросоциологии.

Как сетевые технологии изменили иерархию в обществе?

Одной из интересных гипотез, связанных с попыткой определения специфики современной культуры, является гипотеза о культуре участия, participatory culture, выдвинутая Генри Дженкинсом в его книге «Convergence culture» («Конвергентная культура»).

lapina-kratasyuk

Екатерина Лапина-Кратасюк

кандидат культурологии, доцент факультета коммуникаций, медиа и дизайна НИУ ВШЭ, заместитель заведующего Лабораторией историко-культурных исследований ШАГИ РАНХиГС, доцент МВШСЭН

Согласно гипотезе в современной культуре члены сообщества становятся настолько же активными в определении социальной действительности, как и элиты, как и власть предержащие. Безусловно, это связано с так называемой сетевой культурой, с распространением сетевых технологий, интернета, возможности открытого высказывания, возможности услышать каждый голос и каждое мнение.

В этом смысле технологический аспект participatory culture чрезвычайно важен. Культура участия возможна только в ситуации широко развитого интернета.

Дженкинс определяет концепт participatory culture прежде всего как грандиозное коммуникативное социальное изменение, в рамках которого все существующие иерархии больше не релевантны, или не важны. Например, одна из знаменитых фраз Генри Дженкинса, которая связана также и с тем, как медиа позволяют производить культуру участия: «Если раньше, — говорит он, — Большой Брат наблюдал за нами, то теперь мы все наблюдаем за Большим Братом и постоянно следим за тем, что он делает, мы можем его обличать».

Таким образом, в определенном смысле культура участия предполагает, с одной стороны, тотальную свободу слова, с другой стороны, возможность услышать все голоса и возможность влиять на информационное поле абсолютно любому члену сообщества, который может высказываться и которому есть что сказать.

Культура участия невозможна без широкого распространения сетевых технологий. Именно с этим связан аспект критики культуры участия, потому что, помимо свободы, которую она дает, безусловно, она предполагает возможность тотального контроля над каждым и возможность отслеживания любого высказывания.

Мы все прекрасно знаем, что, пользуясь электронной почтой, мы, с одной стороны, пользуемся тем, что можно называть достоинством киберкоммунизма, с другой стороны, мы даем абсолютно любым спецслужбам и абсолютно любым бизнес-организациям контролировать весь контент наших писем.

Действительно, этот концепт достаточно широко критикуется, но я считаю, что он продуктивен. В частности, он должен учитываться в работах современных культурных менеджеров, потому что если сейчас мы не учитываем активность сообществ, не включаем их в наш бизнес-план, не рассматриваем социальные сети как важную сферу производства продуктов или реакцию на нее, фактически особую форму маркетинговых исследований, то, скорее всего, наши менеджерские инициативы будут провальными.

Почему мы делим мир на своих и чужих?

В современном обществоведении (это и социология, и то, что у нас называют культурологией, и политическая наука) тема границы является одной из самых востребованных, продуктивных и многообещающих.

malahov

Владимир Малахов

доктор политических наук, Институт общественных наук РАНХиГС, профессор Московской высшей школы социальных и экономических наук

Это очень модная тема. Хочется скаламбурить и сказать, что это пограничная тема, поскольку она очень интенсивно в последние годы обсуждается между разными дисциплинами.

Привычно рассуждать так: сначала есть некие сообщества, которые друг от друга чем-то отличаются, то есть в начале существуют различия. А потом возникают фиксирующие эти различия границы. Но в современной социальной науке логика меняется, и рассуждение идет скорее от границы к различию.

Давайте проведем мысленный эксперимент. Берем небольшое сообщество, скажем, школьников большой школы — тысяча человек, или какой-то микрорайон. Дискриминируем по заданному признаку какую-то группу, проводим юридическую границу, скажем белокурые, или низкорослые, или, наоборот, высокорослые дискриминируются. То есть они не допускаются к каким-то благам, хуже питаются и так далее. Через поколение вы получите две разных группы.

Граница оказалась источником глубочайших различий, которых раньше не было. Это говорит о том, что на границу стоит смотреть не как на то, что лишь закрепляет какие-то существующие различия, а как на то, что конструирует различия. Это принципиальная, очень глубокая, требующая развития мысль.

И социальная антропология, и то, что у нас не совсем точно называют культурологией — cultural studies, и политология, и макро- и микросоциология интересуются данной проблемой.

В последнее время меня очень занимает сюжет несовпадения культурных и политических границ. Культурное сообщество может быть одно, а возникающая политическая граница объединяет это культурное сообщество каким-то другим единством с какой-то другой целостностью. Например, Турция — Евросоюз.

Другой сюжет — символические маркеры границ. Что выступает маркером, когда свои отделяются от чужих? Это может быть язык, как испаноязычные и англоговорящие в Штатах. Это может быть религия, как мусульмане и христиане в Европе. И, как я утверждаю, это может быть этничность, как это сейчас в России. Что бы вы под ней ни понимали, у нас таким символичным маркером окажется этничность.

В российско-британскую магистратуру Шанинки до 25 августа 2014 года идет набор по 9 направлениям: право, социология, Public History, международная политика, медиаменеджмент, Urban Studies, управление социокультурными проектами, практическая психология и менеджмент в сфере образования.