Через пару лет после окончания университета я ехал в поезде и задумался о том, что же я получил за пять лет обучения на факультете психологии. Я занялся самоанализом и понял, что главное, чем отличается психолог от непсихолога и что я выработал за эти годы учебы, — это мировоззрение. Самое главное — не то, что я узнал что-то принципиально новое, а то, что за пять лет на психфаке я стал немного по-другому смотреть на вещи.

 

 

О династии психологов

 

 

У меня была «отягощенная наследственность». Я потомственный психолог. Мой дед, Алексей Николаевич Леонтьев, был одним из основателей отечественной психологии. В 1960–1970-е годы он был психологом номер один в стране. Он стоял у истоков создания первых факультетов психологии в Москве и Санкт-Петербурге, тогда еще Ленинграде, создал общество психологов, первые научные журналы, ввел специальность в ВАК, создал единственную до сих пор благополучно существующую научную школу в отечественной психологии.

Рекомендуем по этой теме:
106052
Что такое счастье?

Мой отец пошел немного другим путем — окончил филологический. В свое время он стал известным лингвистом, защитил диссертации по лингвистике. Потом стал заниматься промежуточными областями и создал психолингвистику — область на стыке лингвистики и психологии. Потом защитил вторую докторскую диссертацию, по психологии. Он занимался довольно широким кругом вопросов, связанных с педагогикой, этнологией, в последние годы жизни — философией образования и общей психологией. Казалось бы, мне были проложены рельсы.

 

Но почти до конца школы меня не тянуло к психологии. Чем я увлекался, так это природой. Я был юным натуралистом: собирал коллекцию бабочек, ловил гусениц. Это волновало меня больше всего. Читал книги больше про природу и энтомологию. Было ощущение, что я двинусь именно этим путем, потому что мои родители старались не влиять на мое самоопределение, хотя косвенным образом это не могло не происходить само. Но к девятому классу я осознал, что не смогу профессионально заниматься энтомологией, что у меня не хватит усидчивости. И этот смысл потерялся.

 

 

О неочевидных предпочтениях

 

 

В результате, когда я кончал школу, у меня не было ясности, куда идти. Размышляя от противного, я колебался между тремя вариантами: биологией, психологией и иностранными языками. В итоге без ясного выбора и отчасти случайно я решил пойти все-таки на психологию. Когда я начал учиться, мне, конечно, стало интересно. Поначалу я собирался заняться зоопсихологией, даже собирался написать по ней первую курсовую, но очень быстро выяснилось, что человек интереснее.

 

Существует известный треугольник Кедрова, который рассматривает науки гуманитарные, технические и естественные. Психология находится в центре этого треугольника, на перекрестке разных типов наук. Я думал, что если не знаю, чего мне хочется, то надо идти на перекресток, откуда потом будет легче попасть в любую другую сторону. Уже во взрослом возрасте, участвуя в некоторых психотерапевтических играх, я понял один паттерн моего поведения, мою стратегию в жизни: когда мне что-то предлагают в условиях неочевидных предпочтений, я это принимаю, а потом обустраиваюсь через разборку и пересборку того, что мне досталось. Так что я во многом попал в психологию случайно — я, во всяком случае, так это воспринимал, хотя для внешнего наблюдателя все, конечно, однозначно.

 

 

О культе работы

 

 

У меня в семье не было жесткого требования обязательно учиться на все пятерки, быть лучше всех. Проблем с учебой не было, но и фанатизма тоже. Много позже в одном из вузов студенты задали мне провокативный вопрос: «Как вы относитесь к известной фразе о том, что природа отдыхает на детях великих людей?» Природа никогда ни на ком не отдыхает. В природе это не предусмотрено. А дети действительно часто отдыхают. Но у нас в семье это было не принято. У нас не было культа психологии, но был культ работы. Не помню, кому принадлежит эта фраза, кто-то писал про своего отца, что «хотя он очень много работал и я мало с ним общался, но меня воспитывала ночью полоска света под дверями его кабинета». У меня во многом так же. Почти всю жизнь я жил с дедом и бабушкой, и меня воспитывала эта самая полоска под дверью кабинета.

 

 

О чтении и разнообразии

 

 

Художественную литературу я любил читать с раннего детства, читал много и быстро все, что мог достать. В университете читал много, причем разное. Мне было интересно все связанное с психологией. В те времена было не очень модно изучать иностранные языки, но у меня с ними было хорошо. В школе я дополнительно занимался с репетитором английским языком. Хотя в те времена непонятно было, для чего это нужно, но мой дед считал это важным, а я находил в этом удовольствие. В университете с первого курса я начал учить немецкий и к третьему-четвертому курсу достаточно хорошо им владел.

 

В те времена, когда я учился, уже не было опасно знать и читать зарубежную литературу, ссылаться на нее, но для этого требовалось прикладывать специальные усилия. Найти книги всегда было не очень легко, это было связано с привилегиями. Хотя на самом деле в библиотеках было немало хорошей литературы. Когда я уже получил диплом и начал работать, я довольно много времени проводил в библиотеках, в ИНИОНе, в «Иностранке», в «Ленинке» и читал много хорошего из профессиональной зарубежной литературы.

 

Стоит отметить, что в мои студенческие годы мировая психология была очень разнообразной, а наша — намного более однообразной. Хотя и у нас было много очень интересного и ценного. На отечественных источниках можно было сформировать хорошее профессиональное мышление. Но тем не менее чего-то не хватало. Хотя железный занавес становился со временем все более и более проницаемым, он все равно играл свою роль. Прежде всего, он влиял на то, что отечественным психологам не нужно было ничего знать о той работе, которая проводится за границей. Им было достаточно знать, что делается в родном университете, и все. В некотором смысле это деквалификация.

 

Но я был одним из немногих людей, кто старался, по крайней мере в области психологии личности, читать классику, переводов которой тогда еще не было. Чтобы доставать книги, я пользовался одним интересным блатом. Моего деда к тому времени уже не было в живых, он умер, когда я учился на втором курсе. Но был такой механизм: академики, члены-корреспонденты академии, в том числе Академии педагогических наук, где был ряд психологов, имели некоторую квоту, и раз в год через Дом ученых они могли заказывать себе книги из-за рубежа в пределах определенной суммы в валюте, и им эти книги присылали. Расплачивались они рублями по официальному курсу. На одного ученого приходилась крайне скромная сумма, порядка 50 долларов в год. И хотя такой легальный механизм существовал, далеко не всем академикам это было нужно и интересно. Я был заинтересован в этих источниках и благодаря знакомству с некоторыми людьми с академическими регалиями договаривался по их квоте заказывать на их имя книги для себя. Это был, конечно, уникальный канал.

 

Одной из моих любимых книг в студенческие годы был «Нильс Бор» Данина из серии ЖЗЛ. Она задавала некоторую модель, образ науки, объясняла, что такое настоящая наука на переднем крае, коллективная, командная работа над интересными проблемами. Я читал это и думал, даже уже после студенческих лет: почему у нас такого не получается? Все почему-то сами по себе, нет командной бодрой и веселой работы. И с давних пор была у меня такая мечта.

 

 

Об учителях

 

 

Из университетских преподавателей на меня повлияли больше всего два человека. Один из них жив — дай ему Бог здоровья, — второго давно нет. Первый — это Александр Григорьевич Асмолов. Он был руководителем моей дипломной работы, но мы были с ним знакомы еще до этого, дружили семьями. Он удивительный человек, который умеет нестандартно мыслить и связывать между собой вещи из разных разделов науки, часто и из разных наук. У Сент-Экзюпери есть замечательная формулировка: «божественный узел, связывающий вещи между собой», — это про смысл. С моей точки зрения, самая важная вещь и главная миссия науки — это не столько изучение каких-то отдельных закономерностей, сколько связывание вещей между собой.

 

Второй мой учитель — Елена Юрьевна Артемьева. По первому образованию она математик. Сначала она преподавала психологам теорию вероятности, а потом написала для них учебник. Подружившись с психологами, она защитила диссертацию по психологии. Сперва она занялась нейропсихологией, а потом вопросами общей психологии и создала революционное учение под названием «психология субъективной семантики». Вокруг нее с ее участием делалась масса очень изощренных, красивых экспериментов, ее окружало огромное количество студентов. В общем, она была душой студентов факультета психологии, куратором Научного студенческого общества факультета. У нее дома все время была толпа студентов: выпускники, дипломники, диссертанты. Во многом она учила смыслу научной работы. Ее любимая фраза: «Кроме концепции должна быть еще позиция». И она показывала, какой это кайф — научные исследования. Несколько лет назад мы с коллегами выпустили коллективную монографию (Психология субъективной семантики: Истоки и развитие / под ред. И. Б. Ханиной, Д. А. Леонтьева. М.: Смысл, 2011). В числе авторов было, если я не ошибаюсь, восемь докторов наук. Очень многие люди, работавшие в самых разных областях, были ее учениками и очень много у нее позаимствовали, взяли, получили. Совершенно удивительный был человек.

 

 

О смысле

 

 

После университета я остался на факультете, пошел на ставку старшего лаборанта в практикум психодиагностики, но сразу оказался младшим научным сотрудником. Практикум в тот момент перестраивался, и, хоть я числился младшим научным сотрудником, у меня была нагрузка около тысячи часов в год на протяжении многих лет. Там я достаточно долго работал, преподавал и параллельно делал свою кандидатскую диссертацию. Я вышел на проблему смысла где-то к четвертому курсу, и на двадцать лет она стала для меня центральной. Мне показалось увлекательным понять, что же это такое, как это работает. Эпиграфом к моей кандидатской диссертации была фраза из «Левши» Лескова, которая звучала примерно так: «И представлял государю, что у аглицких мастеров совсем на все другие правила жизни, науки и продовольствия, и каждый человек себе все абсолютные обстоятельства перед собою имеет, и через то в нем совсем другой смысл».

Рекомендуем по этой теме:
33756
FAQ: Физиология эмоций

Но меня интересовало многое, и параллельно я занимался разными вещами. Когда я защищал кандидатскую диссертацию, у меня было около 25 публикаций, из них только половина имела какое-то отношение к диссертации. Когда я имел возможность заниматься тем, что мне интересно, я старался себе в этом не отказывать. И до сих пор мне это удается. Но опять же, я не учился в аспирантуре, на меня не давили какие-то сроки. В общей сложности на написание и защиту диссертации у меня ушло шесть лет, что не так много, если учесть, что параллельно я занимался и другими вещами.

 

 

Об открытии собственной лаборатории

 

 

Прежде чем я попал во ВШЭ, я больше тридцати лет проработал в МГУ. Там мне было вполне комфортно, но у меня была одна проблема: мне никогда не удавалось закрепить на кафедре моих учеников, получить для них ставки. Когда в Высшей школе экономики начал работать факультет психологии, многие стали уходить работать туда. В какой-то момент трое моих учеников, работавших там, решили меня тоже устроить. Они договорились с ректором и получили поддержку для создания лаборатории под нашу общую проблематику. Так возникла маленькая лаборатория позитивной психологии и качества жизни, я заведовал ею на полставки. Первые несколько лет это была небольшая лаборатория, очень теплая и позитивная. Потом был объявлен конкурс на создание международных лабораторий совершенно другого масштаба — с зарубежными соруководителями в лице ученых высшего уровня. Мне удалось договориться с одним из моих иностранных коллег, он согласился стать научным руководителем нашей лаборатории, и мы выиграли этот конкурс. Таким образом, в 2014 году возникла международная лаборатория позитивной психологии личности и мотивации. Она выросла, стала достаточно большой, и получилось именно то, о чем я мечтал двадцать лет, читая книгу Данина, — лаборатория, укомплектованная полутора десятками моих лучших учеников. И она продолжает воспроизводить новые и новые поколения.

 

Благодаря нашему статусу международной лаборатории мы очень хорошо интегрированы в мировое научное сообщество. Здесь мы находимся в сильно привилегированном положении, даже в сравнении с другими подразделениям «Вышки». Далеко не все могут похвастаться этим. Очень важно, что наша лаборатория имеет отдельный бюджет на так называемую академическую мобильность, то есть на поездки на конференции и приглашение зарубежных специалистов. Каждый год у нас проходит школа по продвинутым методам обработки данных.

 

 

О науке и управлении

 

 

Наука всегда была очень важной сферой познания реальности. Но она всегда была связана с большой увлеченностью, с чувством призвания, с внутренней мотивацией, с удовольствием от деятельности. В свое время Фрейд открыл два конфликтующих принципа, по которым может строиться поведение человека: принцип удовольствия и принцип реальности. Принцип удовольствия — это когда человек делает то, что ему непосредственно хочется, не считаясь с реальностью. Принцип реальности — когда он ограничивает свое удовольствие и считается с реальностью. Я последнее время шучу, что у нас открыли третий принцип — принцип отчетности, равноудаленный от двух первых.

 

Один из законов управления, который я для себя сформулировал, звучит так: в любой системе увеличение контроля приводит к смещению фокуса с содержательной работы на формальную. Парадоксальным образом увеличение контроля приводит к снижению эффективности. Вместо того чтобы заниматься тем, что имеет смысл, люди вынуждены заниматься отчетностью. Ничего содержательного из галочек не выходит. Есть и другой закон управления, который я вывел из обобщения жизненной практики: если один человек работает за небольшие деньги, а другой нет, то зарплату надо повышать первому, потому что второй все равно не будет работать. Считается, что если куда-то направить финансирование, то оно сразу породит ученых и науку в целом. Нет, надо поддерживать то, что уже есть, именно в этой точке может выкристаллизоваться что-то новое.

 

Главная проблема у нас — это недоверие к тем, кто делает науку. Считается, что над ними нужен постоянный контроль. Если ученым удастся вернуть управление наукой, то это приведет к парадоксальному повышению эффективности за счет снижения контроля. Контроль и эффективность оказываются противонаправленными и действуют в разных направлениях. В истории России, наверное, никогда не было такого периода, чтобы ученые на сто процентов управляли наукой. Но, безусловно, были периоды, когда ученым доверяли гораздо больше и гораздо больше с ними считались. В советские времена все было непросто, но роль ученых принимали, их уважали больше, чем сейчас, и это факт. Это касалось и тех, что занимаются гуманитарными науками.

 

 

Об идеологии и гуманитарных науках

 

 

Конечно, естественные науки в Советском Союзе ценились больше, но они во всем мире ценятся больше. Ограниченное значение гуманитарных наук было связано с тем, что была идеология — единственно верное учение, которое во многом заменяло все гуманитарные науки. Из него выводятся все нужные следствия, касающиеся того, как надо. Но когда речь заходит о реальных гуманитарных исследованиях, их следствия расходятся с «единственно верным учением».

 

Например, с этической точки зрения идеал социализма — это прекрасный идеал. Единственная проблема — что он идет вразрез с человеческой психологией. Идея уравнивания приводит к тому, что в психологии называется выученной беспомощностью — это разрыв связи между усилиями и результатом. Обобществление собственности приводит к эффектам отчуждения еще большим, чем частная собственность. Отчуждение, в свою очередь, связано с утратой смысла. Это имеет массу негативных психологических следствий. Гуманитарные науки указывают на это.

 

Сейчас нет такого сильного, единственно верного учения, но претензии на этот счет имеются. Гуманитарные науки работают не на государство, а на людей. В частности, послание позитивной психологии в том, что реально помогает людям жить лучше, счастливее и благополучнее, а что вовсе нет. То, что говорит позитивная психология, не совсем соответствует тому, что говорят идеологи. Например, в позитивной психологии нет никаких эмпирических данных о том, что «вставание с колен» делает человека счастливее и благополучнее. Зато есть данные, что с благополучием сильно коррелирует наличие свободы выбора. Поэтому любая власть, которая претендует на то, чтобы учить людей жить, к гуманитарным наукам относится заведомо с подозрением, ведь гуманитарные науки могут научить чему-то другому. Власть, которая не претендует на то, чтобы учить людей жить, может себе позволить и даже будет заинтересована в развитии гуманитарных наук.

 

 

О необходимости преподавать

 

 

Я сейчас читаю те же два курса, что и восемнадцать лет назад, каждый из них в двух университетах: курс мотивации и эмоций как часть общего курса введения в общую психологию и курс теории личности. Они важные, я не могу их закончить читать, не написав по ним учебник. Писать учебники некогда, но я пытаюсь, у меня сильная мотивация: если я их напишу, то смогу перестать читать эти курсы и начать новые. Конечно, курсы не стоят на месте, но все-таки я ими насытился.

Рекомендуем по этой теме:
9725
FAQ: Минимальный геном

 

О принятии решений в образовании

 

 

По психологическому высшему образованию даже передовые наши вузы отстают не только от лидеров, но и от вузов-середняков западных стран, хотя уровень самих преподавателей в них весьма достойный. Что делать — большая и грустная тема, начать хорошо бы с принципа «не навреди». Некоторые сложности возникают, например, в связи с новыми правилами поступления. В магистратуру и аспирантуру теперь можно поступить с любым базовым образованием. В прошлые годы аспиранты имели за плечами пять или шесть лет учебы на психологическом факультете. Сегодня люди поступают в аспирантуру часто после двух лет учебы в магистратуре и четырех — по другим специальностям. Поэтому их уровень ниже, и это заметно. Хотя я и сам являюсь примером того, что заранее невозможно точно определить себе будущую специальность. Не всегда получается бить в одну точку на протяжении долгого времени. Эта система решает одни проблемы, но создает другие.

 

У нас в стране, к сожалению, большая проблема с механизмом принятия решений, которые затрагивают большое количество людей. Нет практики по отслеживанию того, насколько желаемые последствия реально будут осуществляться и не будет ли каких-то побочных негативных следствий. Очень плохо развит институт экспертизы, который может помочь понять хотя бы косвенным образом, действительно ли те благие намерения, которые всегда лежат в основе реформ, основаны на расчете, а не просто на благих пожеланиях, как часто и случается. Решения почему-то принимаются быстро, непродуманно и сразу глобально.

 

В полной степени это относится и к сфере образования. Многие решения принимаются «с потолка», причем они могут быть хорошими, а могут быть и нет. Например, последнее решение нашего министра образования — внедрить во все школы шахматы. Любой психолог скажет, что шахматы действительно развивают. Но, во-первых, где найти такое количество учителей, которые будут обучать шахматам во всех школах России? Во-вторых, если это делать приказным порядком, то школьники возненавидят шахматы. Сама по себе идея исходит из правильных, разумных предпосылок, но если внедрять ее сразу везде с непродуманными механизмами, то это может создать новые проблемы.

 

 

О неопределенности

 

 

Современный успешный ученый должен быть живучим. У нас в стране ученые живут и творят не благодаря чему-то, а вопреки. На внутреннем сгорании, на внутренней мотивации, потому что им это все настолько интересно, что они готовы заниматься этим даже вопреки всем неблагоприятным условиям.

 

Что касается меня, то я занимаюсь очень многими вещами параллельно. Я пытаюсь связать между собой разные вещи. Неслучайно меня всегда волновала проблема смысла, ведь смысл — это про связи, про соотношение с более широкими контекстами, про то, как одни и те же вещи, помещенные в разные контексты, начинают совершенно по-другому выглядеть и совершенно по-другому действовать.

 

Одна из вещей, которой я учу, — это терпимое отношение к неопределенности как к некой неизбежности, некой стихии. В общем, я себя достаточно комфортно чувствую в условиях неопределенности. И более того, я стараюсь создавать себе люфты. Я не планирую все до конца, всегда стараюсь оставить что-то неспланированное, что-то, что я смогу решить потом. Таким образом я оставляю себе свободу выбора.