В девятом классе мне под руку попалась книжка «Экспериментальная психология» под редакцией Жана Пиаже и Поля Фресса. Она совершенно захватила мое воображение. Настолько, что я начал ставить эксперименты на кошках.

Для начала я строил из диванных подушек подобие «ящика Скиннера» и запихивал туда первую кошку. Несчастное создание не сразу находило щелочку, в которую можно просунуть морду и выскочить (развалив по ходу всю конструкцию). Я фиксировал время. Через некоторое время опыт повторялся — кошка с каждым разом выскакивала все быстрее. Потом брался следующий испытуемый; благо, кошек в то время у нас жило несколько. С поправкой на индивидуальные кошачьи особенности, мои испытуемые в точности воспроизводили нарисованную Э. Торндайком кривую научения. Я был зачарован мощью экспериментальной науки.

Сейчас я понимаю, что это были интеллигентные, хорошо воспитанные кошки из приличной семьи — кошки с правильным хабитусом. Они всячески помогали мне в подтверждении бихевиористских гипотез. Видимо, они тоже читали по ночам Пиаже и Фресса. Впрочем, кривую мотивации Йеркса-Додсона кошки строить отказались. Так что к десятому классу моя вера в экспериментальную науку была подорвана, и я переключился на теорию.

о войнах и революциях

В моей семье науку любили на расстоянии, предпочтение недвусмысленно отдавалось войнам и революциям. Войнами больше интересовались предки по материнской линии: потомки обрусевшей польской аристократии. Мой дед-полковник в войну дошел до Берлина, а ко времени моего рождения уже довольно долго служил в Тбилиси. За революции отвечала отцовская ветвь: прадед, в честь которого меня назвали Авигдором, будучи капралом Австро-венгерской армии и лидером местной ячейки Еврейской социал-демократической партии «Бунд», не оценил выбор моей бабушки (познакомившей с дедом в черновицком коммунистическом подполье) — дедушка слишком вольно интерпретировал Маркса. Потомственные военные и наследственные революционеры, антисемиты и еврейские националисты, Тбилиси и Черновцы — все смешалось в доме Янковских — Стемпковских — Петровых — Шерцеров — Крамеров — Вахштайнов.

о экзистенциализме и социологии

Окончив школу, я поступил на психфак. Читательская траектория, в меру типичная для студентов-психфаковцев середины 90-х: на первых курсах тотальное увлечение психоанализом и безуспешные попытки «экстраполировать Фрейда», потом — транзитом через неофрейдистов — открытие для себя экзистенц-философии, бинсвангеровского Dasein-анализа и логотерапии В. Франкла, неуклюжие переводы Ролло Мэя (тогда еще совсем непереведенного) и полный крах при попытке разобраться в Хайдеггере.

Вопрос, который меня не отпускает до сих пор: почему экзистенц-философия, перепахавшая всю психологическую теорию середины ХХ века, почти не коснулась социологии? Почему социологи, столь чувствительные к философским интервенциям — от ранних неокантианских до поздних витгенштейновских — практически не заметили экзистенц-революции? Если у меня появится свободных полгода, чтобы дочитать все недочитанное по этой теме, я обязательно напишу историю несостоявшегося влияния экзистенц-философии на социологию.

об Александре Филиппове

Получив диплом, я приехал в Москву с намерением поступать в аспирантуру к А. Г. Асмолову. Но до психфака МГУ так и не доехал — по пути оказался на дне открытых дверей в Шанинке (Российско-британском магистерском университете), где встретил Александра Фридриховича Филиппова. Филиппов и шанинская библиотека — ради них я перебрался в столицу и изменил психологии с социологией.

Надо сказать, в Шанинке тогда преподавал звездный состав: Г. С. Батыгин, В. В. Радаев, А. О. Крыштановский, Т. И. Заславская. Геннадий Семенович Батыгин учил нас работать с источниками, Вадим Валерьевич Радаев — внятно структурировать тексты (первой своей публикацией по социологии я обязан именно ему). Но учителем для меня остается Александр Филиппов. Каждый его большой исследовательский проект — от социологии пространства до концепции социальных событий — это настоящая фундаментальная теория: игра в шахматы с Б-гом и миром.

об играх разума

Есть теоретики, которые «играют» с другими теоретиками. Они делают интеллектуальные «ходы» в надежде на выигрыш — символический капитал, признание, власть над умами. Такие ходы, правда, оказываются чаще риторическими, нежели интеллектуальными. Но есть теоретики, которые играют непосредственно со своим объектом, создавая язык его описания. Оружие теоретика — различение и концептуализация. Выигрыш — новое понимание того, как устроен социальный мир. Играя с миром, теоретик рискует оказаться в ситуации, когда выстроенная им строгая система различений приходит в конфликт с его же собственными до-теоретическими и вне-теоретическими интуициями. Но он уже ничего не может сделать: сказав «А», он обязан сказать «В». Каждый сделанный им ход на доске познания ограничивает возможности последующих ходов.

о теоретическом одиночестве

Пример сильного интеллектуального хода — тезис Альфреда Шюца о множественности реальностей. Шюц решает старую проблему Дон Кихота, сражающегося с воображаемыми великанами. Где именно локализовано его действие? В мире повседневности (мире мельниц) или в мире фантазии (мире великанов)? В каком мире действовал Даниэль Макнотен, убивший в 1843 году Э. Драммонда чтобы «защитить себя» (на самом деле Макноттен был параноиком, который жил в иллюзорном мире бесконечных преследований — убив премьер-министра Р. Пиля, он рассчитывал остановить воображаемую политическую охоту). В каком мире действуют игроки многопользовательской вселенной «Second Life», когда заходят в виртуальные казино внутри игры: азартная игра внутри виртуального мира — это все еще азартная игра? А реальное убийство человека на сцене театра (так в эпоху Ливия придавали реалистичности театральным постановкам) — это спектакль или казнь? Иными словами, как связаны между собой миры повседневности, фантазии, галлюцинаций, художественного вымысла, компьютерной имитации, социологической теории и сновидения?

Шюц, отвечая на этот вопрос, предложил упорядочить все миры на континууме реальности: от (верховного) мира повседневности до (иллюзорного) мира сновидений. У каждого такого мира есть свой собственный когнитивный стиль: способ действия, способ сосуществования с другими, способ сомнения, способ переживания времени, способ восприятия себя. Мир теории на этом континууме находится где-то между миром фантазий и миром галлюцинаций. А значит, никакая настоящая коммуникация в мире теории невозможна. Теоретик по определению лишен доступа к миру людей иначе, чем через призму собственных различений. И если он начал говорить о теории с другими людьми, значит, он уже не находится в самом мире теории (то есть перестал быть собственно теоретиком и стал кем-то другим: рассказчиком, обывателем, экспертом или просто «информированным гражданином») — потому что в мире теории коммуницировать можно только с идеями.

Шюц предложил такую комбинацию ходов и вот уже полстолетия теоретики ищут альтернативу его гамбиту, пытаясь «разгерметизировать» регион теоретического мышления, не лишая его в то же время суверенитета по отношению к миру здравого смысла или миру галлюцинаций.

о шизофрении

Я всегда страшно завидовал советским научным сотрудникам. Они по двадцать лет сидели в библиотеках и архивах без всяких карьерных перспектив. Оставались «младшими научными» до сорока пяти. Читали и писали, потому что ничего другое им в ближайшей перспективе не светило. То самое государство, которое давало им возможность за скудную (но регулярную) зарплату заниматься своими темами, бережно ограждало их от карьерного роста и административных искушений. В 90-е — после 20 лет такой работы — они вырвались на новые институциональные просторы, и очень быстро стало понятно, что работать для вечности люди могли лишь до тех пор, пока их работа нужна была только им самим. Плачевное зрелище: специалисты по мюнхенской школе феноменологии, пытающиеся конвертировать накопленный интеллектуальный капитал во что-то более востребованное фондами: гендерные исследования или конструктивистские теории этничности.

Мы вышли на рынок исследований в начале 2000-х. Фонды уже были практически изгнаны из страны. (Символично: мой первый прикладной проект был также последним проектом фонда Сороса в России). Крупные университеты-олигархи еще не заняли их место. Но уже формируется режим экспертократии: мощный запрос на большие социологические исследования и руководителей «нового поколения» — циничных и образованных, говорящих на языках бизнеса, науки и политики одновременно. Поколенчески, мы не могли надеяться ни на стабильную позицию в социологическом гетто Академии наук (как это было бы в 80-е), ни на индивидуальный грант какого-нибудь фонда, готового оплачивать наши теоретические интересы под видом чего-то дико актуального и очень гражданственного (так это было бы в 90-е). Новая эпоха принесла с собой новый «большой стиль» — соцреализм от социологии. Масштабные проекты требовали масштабных исследований. Мы же закономерно предпочитали всем формам прикладного соцреализма теоретический формализм. Но…

Как-то мы сидели с моими однокурсниками на кухне через год после выпуска из Шанинки и обсуждали возможности совмещения занятий теоретической социологией с работой в больших социологических опросах (мы как раз тогда с Димой Куракиным начали работать в прикладных исследованиях по социологии образования — готовили опросы в странах бывшего СССР). И решение созрело само собой: если ты не хочешь зарабатывать деньги, продавая предмет своего подлинного интереса, тебе придется разделить мозг на две неравные части. Одна занимается придумыванием, реализацией и администрированием больших прикладных проектов. Вторая — зарезервирована для неутилитарного чтения и письма. С тех пор проектный разум постоянно втягивает меня в какие-то авантюрные полевые исследования, создание и продвижение новых исследовательских институций. Теоретический же полагает единственным достойным внимания вопросом вопрос о связи баденского и марбургского неокантианства с гипотезой лингвистической относительности Сепира-Уорфа.

Это очень поколенческая шизофрения: стараться мыслить как Кант и действовать как Макиавелли. Тут главное — не перепутать.

о производстве идей

Наука — это производство идей. Я знаю очень мало людей, которые способны увидеть в социологической теории завораживающую, геометрическую красоту. Тех, кто может производить по-настоящему оригинальные идеи еще меньше.

о партии «Яблоко»

Когда мне исполнилось 18, я вступил в партию «Яблоко». И какое-то время постоянно ездил на «яблочные» семинары в Москву. Надо признать, Григорий Алексеевич всегда вкладывался в образование своих активистов и аналитиков. В итоге, активисты становились немного аналитиками и переставали быть активистами. А аналитики…

Переехав в Москву, я начал работать в аналитическом центре партии и к 2003 г. стал руководителем одного из отделов. Острота политической борьбы на фоне умирающей публичной политики. Ощущение причастности к историческому процессу. А главное — опьяняющее чувство, знакомое всем аналитикам: выделить из мутного информационного потока что-то значимое, найти подтверждение, связать с другой информацией, на первый взгляд совсем нерелевантной. Увидеть связь там, где ее не видит никто. Информация материализовывалась в тексте и обретала причиняющую силу. Но за два месяца до выборов 2003 г. в наш офис пришли люди из генеральной прокуратуры и унесли сервер. В прямом смысле слова — выломали из шкафа и унесли. В связи с «делом Ходорковского» мой отдел практически распустили до выборов. Так я узнал, что информация материальна и без посредничества аналитиков. Причиняющей силой ее наделяют отнюдь не тексты. Вот такой «поворот к материальному».

о моральном выборе

Выбор между политикой и наукой — это моральный выбор. Не в смысле выбор между «моральным» и «аморальным». (Наука по самой своей природе куда аморальнее политики.) А именно выбор, опирающийся на какие-то иные основания — не научные и не политические. Как ни странно, мне помог его сделать Александр Фридрихович Филиппов. Одной своей лекцией про Вебера и его «Науку как призвание и профессию».

Пока я работал в аналитике, мне казалось, что такая работа — это единство политической и интеллектуальной позиций. Но единство оказалось на поверку ложным. Нельзя одновременно строить в стране демократию и решать научную проблему. Есть синагога, а есть бордель — и там и там надо бывать, но не надо путать одно с другим. Есть политика, и есть наука. Есть общественная активность, и есть наука. Есть искусство, и есть наука. Есть популярное медиа-пространство, и есть наука. Это базовая веберовская идея ценностного суверенитета науки. Для меня она стала своего рода отправной точкой той самой поколенческой шизофрении: не пытаться зарабатывать деньги наукой, не пытаться выдавать за науку работу в прикладных исследовательских проектах. Исследователь-полевик имеет к науке не больше отношения, чем декан факультета. Хотя оба они — суть «условия возможности» научной работы.

о фрейм-анализе

Моя диссертация была посвящена теории фреймов Ирвинга Гофмана. Гофман придумал интересное решение проблемы Шюца. Отталкиваясь от работ Г. Бейтсона (прежде всего, от «Теории игры и фантазии»), он устранил две аксиомы из шюцевской теоретической схемы: а) миры повседневности, фантазии, религиозного переживания, научной теории и сновидения вовсе не замкнуты — мы непрерывно занимаемся «контрабандой» содержания одного мира в другой; б) мир повседневности не является верховной реальностью и, следовательно, никакого континуума миров не существует — каждый из них не более реален, чем все остальные, подлинной реальностью обладают не сами миры, а их отношения.

Фрейм-анализ как раз и изучает формулы «контрабанды»: превращение беседы в спектакль, спектакля — в репетицию, репетиции — в инсценировку, инсценировки — в ритуал, ритуала — в игру, игры — в состязание и т. д. Такая «контрабанда» называется у фрейм-аналитиков «транспонированием» (по аналогии с перенесением музыкальной фразы из одной тональности в другую). Транспонирование — это поведенческая метафора (бокс — метафора драки, бег — метафора погони). Мы изучаем, как трансформируется взаимодействие людей при его перенесении в другую «тональность».

Получается, мир теории не совсем замкнут. Его содержание может быть транспонировано в мир повседневности (и наоборот). Главное помнить — транспонированная теория перестает быть теорией. Она становится знаком самой себя в смежном мире.

о Балканах

В 2005 г. я оказался с миссией электорального наблюдения ОБСЕ на Балканах. Точнее — в Албании. Точнее — в северной Албании, на границе с Косово. Я стоял в подвале деревенской школы, разделенном на две части красной ленточкой, и наблюдал подсчет голосов. В этот подвал со всех окрестных деревень свозили запечатанные урны для голосования. В Албании не считают голоса на избирательных участках — не все члены участковых комиссий умеют считать. Поэтому урны свозят в «счетные центры», где происходит прекрасное: крики, потасовки, перебрасывание бюллетеней со стола на стол, пари, состязания в подсчете, заявления о фальсификации… и немой ужас международных наблюдателей, заботливо отделенных от всего этого спектакля красной ленточкой. Никто из наблюдателей не смог бы однозначно проинтерпретировать происходящее. Равно как мало, кто из нас смог с уверенностью назвать голосованием голосование, происходящее в фрейме ритуала (избирательный участок разделен на мужскую и женскую половину), карнавала (на избирательном участке пьют и произносят тосты), спортивного состязания и т. п.

В Албании я поддался искушению использовать «чистую» теорию фреймов для интерпретации «грязных» электоральных наблюдений. (Позднее я повторил этот эксперимент на выборах в Боснии и Герцеговине и в Хорватии). Но сама теория фреймов, использованная таким образом, уже не была теорией фреймов — она стала ее инструментальным дериватом. Как голосование, извлеченное из раковины электорального фрейма, на глазах превращалось в «ритуал» и «состязание», так же и теория фреймов, извлеченная из мира теории превращалась в «фрейм-анализ» — свое собственное транспонированное подобие.

об ошибке инструментализма

Ошибка инструментализма — это наивная вера то, что значимость теории определяется ее применением. В грех инструментализма впадают малодушные теоретики, неспособные честно ответить на вопрос: «Зачем нужна социологическая теория?». Они говорят: «Теория поможет вам правильно проинтерпретировать данные». После чего орды студентов кидаются натягивать интеллектуальные построения покойных социологов на вечнозеленое древо жизненных наблюдений.

Теория фреймов не предназначена для ответа на вопрос: «Что происходит при перенесении события голосования из электорального фрейма в не-электоральный?». (Хотя это исключительно важный вопрос для практики международного наблюдения — от ответа на него зависит, признавать ли легитимность выборов). Теория фреймов предназначена для ответа на другие вопросы. Например, как связаны материальные и символические порядки социального взаимодействия? Существует ли взаимосвязь между типом фрейма и «режимом вовлеченности»? Какова связь между ритмической организацией взаимодействия и его фреймовой архитектурой? И т. д., и т. п.

о ведущей организации

Представитель ведущей организации, прочитав в диссертации главу о фреймах голосования, поинтересовалась у моего научного руководителя: «Вы уверены, что здесь не пахнет шпионажем? Тогда причем здесь Косово?»

о деградации

Я стал деканом родного факультета в Шанинке через год после защиты кандидатской. Все, никаких больше сомнительных прикладных проектов, твердо решил я. Все же декан — это научная позиция. Буду ходить каждый день в родную библиотеку, допишу книжку по мотивам диссертации и начну новую — про рождение социологии вещей из духа социологии знания.

За первый год деканства я побывал в библиотеке семь раз. Пять из них — потому что мы переносили туда деканаты. Я научился хладнокровно высиживать ректораты в Манчестере, пить и есть за родной университет, производить приятное впечатление на спонсоров и неприятное — на экзаменуемых. Я научился уклоняться от налогов, приглашая британских профессоров читать лекции, делать международные конференции за 10 000 долларов, выводить факультет на самоокупаемость без единого студента-платника (за счет все новых и новых прикладных проектов). За три года я прочитал всего несколько книг, включая налоговый и трудовой кодекс. В конце третьего (последнего) года своего деканства я увидел на столе у нашего манчестерского профессора Питера МакМайлора памятку начинающему декану: «First year — stop writing. Second year — stop reading. Third year — stop thinking».

От полной деградации меня спасло только общение с друзьями из лагеря «социологов новой волны»: Димой Куракиным, Андреем Корбутом, Мишей Соколовым. Каждый из них рано или поздно сталкивался с похожей проблемой и каждый искал свое собственное решение — как остаться в науке и не стать просто еще одним условием ее возможности.

о поколенческой идентичности

Год назад я оказался на одном круглом столе с Григорием Исааковичем Ревзиным. Речь зашла о городских протестах, московской культурной политике, акции «Окупай Абай» и чувстве интеллигентской солидарности. Григорий Исаакович тогда произвел очень интересную сентенцию: «В начале 2000-х московская интеллигенция умерла. Людей, которые бы взяли на себя смелость выносить моральные суждения и занять гражданскую позицию не осталось. На смену интеллигентам пришли молодые интеллектуалы — образованные и медийные, с „гибкой“ гражданской позицией. Они заполнили собой все публичное и институциональное пространство. Но сейчас — когда я подхожу к окну своей квартиры на Чистых прудах и гляжу на новых двадцатилетних, оккупировавших бульвар — я понимаю, что именно здесь и именно сейчас возрождается московская интеллигенция».

Это очень сильная поколенческая мифологема. Забавно, что поколению тридцатилетних совершенно нечего ей противопоставить. Поколение интеллектуалов фатально неконкурентоспособно на рынке мифологем.

о призраке Эвариста Галуа

Я восхищаюсь учеными, которые делают науку в лаборатории, а революцию — на баррикадах. Они их не смешивают. Не думают, что занимаются биоинформатикой, подписывая очередную петицию или открытое письмо. Социологам сложнее, в душе они стремятся быть учеными на баррикадах и революционерами в аудиториях. Приходят на Болотную и рассказывают про Бурдье, возвращаются в университет и рассказывают про Болотную. Этот modus vivendi сегодня разделяют и те, кому слегка за двадцать и те, кому порядком за пятьдесят. Здесь Ревзин прав.

о метафоре и метонимии

Нужно различать метафоры и метонимии. Не только в языке теории. Метафора — это мышление по формуле «X как Y». Метонимия же предполагает именование части вместо именования целого: «X вместо Y, при условии, что Х — часть Y». К примеру, когда представитель STS-направления в любом материальном объекте видит технический артефакт, он мыслит метонимически. (Потому что технические артефакты — тоже материальные объекты.) Когда социолог-конструктивист говорит: «материальный объект — это узел социальных отношений» он мыслит метафорически (потому что социальные узлы не принадлежат классу материальных объектов).

Метонимия ближе к тавтологии, метафора — к парадоксу. Аэродром на заброшенном в океане острове — это метонимический аэродром для островитян (потому что для них он является воплощением всех аэродромов мира). Но построенный на том же острове карго-аэродром — это метафора настоящего аэродрома.

Сегодня попытки серьезных российских вузов играть в «настоящую западную науку» — это метафора, а не метонимия. Университет, «закупающий» европейских постдоков, тратящий немалые средства, чтобы вернуть в Россию академических мигрантов, предлагающий топовые позиции вышедшим на пенсию американским профессорам, понуждающий всех без разбора публиковаться на английском… все равно остается карго-университетом. Такой вот парадокс.

о будущем

Возможно, в какой-то момент я тоже «продамся» и попытаюсь выдать за научную свою административную, полевую, медийную, проектную и политическую активность. Это почти непреодолимое искушение, когда считаешь себя ученым, но большую часть времени тратишь на организацию «полевых» исследовательских проектов, их институциональное сопровождение, медийное прикрытие, политическое продвижение. Тогда я, наконец, уравняю в правах свои тексты в научных журналах, каталогах выставок, архитектурных и публицистических изданиях, полевых отчетах, на сайтах ISA и Постнауки.

В тот момент напомните мне, пожалуйста, разницу между метафорой и метонимией.