— Каково определение термина «музей»? Является ли, например, «Музей пыток» в Москве или «Музей шоколада» в Санкт-Петербурге действительно музеем или же это просто коллекция артефактов?

— И то и другое — не музеи. «Музей пыток» — это так называемый «парамузей», организация, работающая на основе специально созданных экспонатов. Его вполне можно назвать коллекцией артефактов. Но эти артефакты не являются музейными предметами. А «Музей шоколада» в Санкт-Петербурге — это даже не коллекция артефактов, а просто магазин сладостей. В последнее время многие осознали маркетинговую привлекательность слова «музей». И сейчас представители бизнеса активно пользуются им для обозначения вещей, которые музеями не являются.

Но существуют также юридические и научные определения музея. Юридические критерии сравнительно просты. Если мы откроем Федеральный закон № 54-ФЗ «О Музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации», то найдем там довольно узкое определение музея. Музей — это некоммерческое учреждение культуры (не организация, а учреждение, прошу заметить). То есть негосударственных музеев с точки зрения действующего закона вообще не существует. Но и не всякое некоммерческое учреждение культуры считается музеем. Для этого оно еще должно обладать коллекцией культурных ценностей, входящих в состав Музейного фонда. Очень жесткая формулировка.

С одной стороны, это хорошо, потому что владельцы предметов, не входящих в состав Музейного фонда, могут обращаться с ними достаточно вольготно. С другой стороны, это плохо, потому что негосударственные музеи и музеи, не имеющие юридического лица, оказываются незащищенными. Например, у нас есть множество школьных музеев, которые не имеют юридического лица, а все, что в них хранится, не входит в состав Музейного фонда. Были случаи: школьники разъезжаются на каникулы, а тем временем дурак-завхоз вывозит на свалку все, что они за годы насобирали. И самое удивительное, что он тем самым не совершает правонарушения, поскольку все это собрание не состоит ни на бухгалтерском балансе, ни на музейном учете (не входит в Музейный фонд).

В то же время есть научное понимание того, что такое музей. Оно более широкое. С научной точки зрения и школьный, и заводской музеи могут считаться настоящими музеями. У музея есть два родовых признака. Музей — это место, где хранятся подлинные предметы, изъятые из повседневного обихода с целью их сохранения, изучения и передачи из поколения в поколение. Но этого определения недостаточно, поскольку под него попадают также архивы и библиотеки. От них музей отличается способом предъявления хранимого материала. Музей — это тип языка или текста. Он рассказывает некоторую историю, но не словами, а предметами. Идеальная музейная экспозиция не нуждается в этикетках, потому что посетителю все ясно из самих предметов.

Рекомендуем по этой теме:
14523
Каким будет музей будущего?

Кроме того, сейчас и в Европе, и в Америке, и в России распространились научно-образовательные центры, которые иногда ошибочно называют музеями. Это интерактивные площадки изучения природных явлений, законов природы и т. д. Американцы именуют их эксплораториумами — от английского explore («исследовать»). Таковым, например, является Московский планетарий. И кстати, там нет слова «музей» в названии, что правильно. Но существует и московский «Экспериментаниум», который называет себя «музеем занимательных наук», хотя является чистым эксплораториумом, так как не хранит памятников истории и культуры.

Музеи тоже стремятся к интерактивности, но имеют ряд ограничений, связанных с необходимостью сохранить подлинный предмет. Больше всего ограничений в художественных музеях, в естественно-научных их меньше, но они тоже есть. Эксплораториуму проще: что-то сломалось — можно заменить новым, поскольку объект показа не обладает историко-культурной ценностью.

— Всегда ли существовала модель музея, задачей которой было именно сохранение древностей?

— Музей — сравнительно позднее явление. Музеи в современном понимании появились на рубеже XVIII–XIX столетий. А вот коллекционирование — это куда более давняя история, говорить о тематических коллекциях можно уже начиная с эпохи Ренессанса. Сначала это были просто домашние коллекции, потом они стали публично предъявляться, а позднее появились кунсткамеры, кабинеты редкостей, древлехранилища. Их владельцы особенно не стремились ни располагать экспонаты привлекательным образом, ни хоть как-нибудь их пояснять. Того, что «куншты» существуют и собраны воедино, уже было достаточно, чтобы вызвать изумление, взволновать соприкосновением с неведомым.

В эпоху Просвещения появилась научная систематизация. Это и стало точкой рождения музея. Поэтому первая модель музея — просветительская. Он устроен в логике линнеевской таблицы, в него заложен принцип научной классификации объектов. Дальше музеи начали делить «по типам общественного использования»: на научно-исследовательские, научно-просветительские и учебные. Но при всех различиях можно сказать, что все они принадлежат к одной модели музея, которую можно назвать дидактической. В ее основе лежит механизм сохранения и трансляции знаний.

Тем временем развивалась и другая модель музея, восходящая в своей основе к ренессансным художественным коллекциям, — это гедонистический музей, куда приходят не столько получать знания, сколько любоваться, наслаждаться.

— Гедонистический — это всегда музей художественный или таким может быть и естественно-научный музей?

— Первоначально эта модель встречалась исключительно среди художественных музеев. Например, музей Инзель Хомбройх в Германии. Там в специально построенных павильонах размещена живопись, скульптура и графика — размещена без всякого порядка и без этикеток. Вокруг разбиты сады, журчат ручейки, поют птички, причем это искусственно созданный ландшафт. Ты входишь в павильон и видишь картину, а рядом с ней открытую дверь, и в этой двери пейзаж, специально созданный и сравнимый по силе впечатления с живописью. И зрителю становится все равно, что перед ним: Рембрандт, японская графика или картина современного дюссельдорфского художника. Он просто наслаждается, получает удовольствие от созерцания.

С распространением Science Art (вид современного искусства, где художники используют достижения науки) черты гедонистического музея стали обретать также музеи естественно-научные и научно-технические. Так, например, многие экспозиции и мультимедийные программы Музея науки «Нижегородская радиолаборатория» можно рассматривать с чисто эстетической точки зрения.

Рекомендуем по этой теме:
5594
Музейное проектирование

На практике дидактическая и гедонистическая модели музея редко встречаются «в чистом виде». Чаще речь идет об их сочетании в разных пропорциях. Интересно, что Россия стала едва ли не последним оплотом модели дидактического музея, от которой другие страны уходят все дальше и дальше. А у нас до сих пор преобладают исторические музеи с экспозициями, построенными по хронологическому принципу, и художественные музеи, выстроенные по хронологии авторов.

— С чем связано превалирование историко-хронологического подхода в экспозициях современных российских музеев над концептуальным?

— Во многом работает инерция. Даже в тех случаях, когда затевается серьезная модернизация экспозиции, она обычно носит технический характер: воспроизведем то, что было, только с хорошей подсветкой и новыми витринами. У нас есть совсем немного новаторских музеев, интересных с точки зрения концептуального проектирования (музей компании «Татнефть», Альметьевск; музейный центр «Наследие Чукотки», Анадырь; экспозиция в колокольне «Иван Великий»; экспозиция Эрмитажа в здании Генерального штаба; и некоторые другие). Справедливости ради следует отметить, что музеев такого уровня в других странах тоже немного. И если судить по высшим достижениям, все не так уж плохо. А вот средний уровень в России пока очень слабый. И главная проблема не в том, что у нас мало музеев экстра-класса — их везде мало. Проблема в том, что у нас мало профессионально сделанных музеев среднего уровня. Космическую ракету не хуже американской мы соорудить можем, а вот сконструировать пристойный легковой автомобиль пока не получается…

Истоки проблемы лежат в широко бытующем представлении о том, что музей — это дом с колоннами. При создании музея основные ресурсы бросаются на строительство здания или реставрацию существующего. А дальше считается, что достаточно пригласить музейщиков, и благодаря их присутствию в нем чудесным образом самозародится музей. Увы, это не так. Музейщики скорее моряки, чем кораблестроители. Единственное, что они могут сделать, — это воспроизвести то, что знают и к чему привыкли. Откуда в этом случае взяться новому? Отсюда же проистекает еще одна странность: у нас легко вбрасывают большие средства в стройку, а потом не дают ничего (или почти ничего) на последующее функционирование. И это тоже следствие непонимания: музей — это не здание, а то, что внутри здания.

— Часто ли в вашу лабораторию музейного проектирования обращаются за разработкой концепций новых музеев?

— Лабораторией разработано более полусотни музейных концепций, но речь не всегда идет о новых музеях. Иногда требуется модернизация существующего музея или музеефикация отдельного здания. Не обязательно нового, кстати сказать. Например, когда мы начали делать музей в колокольне «Иван Великий», она уже много лет принадлежала музею-заповеднику «Московский Кремль». Но посетитель видел колокольню только снаружи. Она использовалась как склад, туда девяносто лет никого не пускали. Сегодня она доступна для посетителей, там открыта экспозиция, посвященная архитектурной истории Московского Кремля. Иногда задача ставится еще уже: мы разрабатываем концепцию и передаем музею, чтобы тот дальше реализовывал ее самостоятельно. Тут многое зависит от конкретной ситуации.

— Если говорить про музейное финансирование, то художественные музеи давно используют схему временных выставок, на проведение которых собираются спонсорские деньги. Почему такую же модель не используют естественно-научные музеи?

— Тут сразу следует уточнить, о какой стране речь. Если говорить о России, то слухи об обилии спонсорских денег сильно преувеличены. Подавляющее большинство художественных выставок в отечественных музеях делаются в плановом порядке за бюджетные средства. Даже бюджет Эрмитажа (а это, несомненно, самый привлекательный для спонсоров музей России) состоит на 70% из государственных денег и только на 30% из привлеченных. В других музеях доля привлеченных средств существенно ниже.

Со странами Запада тоже нужно разбираться по отдельности. Ситуация сильно разнится, например, во Франции, где, как и у нас, государственная модель развития культуры, и в Соединенных Штатах с их негосударственной моделью (в США вообще нет министерства культуры).

И наконец, сюжет для особого разговора — музеи современного искусства. Они функционируют в пограничной области. С одной стороны у них живой творческий и рыночный процесс, с другой — музейное дело, которое работает с объектами, изъятыми из повседневного обихода. Двусмысленность их положения создает музеям современного искусства дополнительные трудности, но дает и заметное конкурентное преимущество. Они интегрированы в реальный рынок и по части фандрайзинга — а вопрос был задан про спонсоров — дадут 100 очков форы любому классическому музею. По умению искать источники внебюджетного финансирования наши традиционные музейщики просто дети по сравнению с людьми, которые занимаются современным искусством.

Рекомендуем по этой теме:
4637
Точка зрения | Научные музеи

Что касается отечественных нехудожественных музеев, то в большинстве из них музейные работники живут как при социализме: «мы бедные, зато все одинаково бедные». Бывают, конечно, исключения вроде Политехнического музея, но это тот случай, когда огромные спонсорские средства пришли не столько благодаря усилиям музейного коллектива, сколько вопреки им.

— Во многих музеях есть колоссальные фонды. И на первый взгляд кажется, что все это богатство где-то хранится, но никак не демонстрируется. Какова судьба всего того, что находится в музейных хранилищах? Почему центральные музеи не передают хотя бы часть артефактов, хранящихся в запасниках, например, провинциальным музеям, где есть место для их экспонирования?

— Самое забавное в данном утверждении — уверенность, что в провинциальных музеях полно свободного места для экспонирования. В реальности у них с экспозиционными площадями хуже, чем в столице. И процент предметов, выставленных в экспозиции, как правило, ниже, чем в центральных музеях.

Как известно, статистика — прекрасный инструмент для промывки мозгов. И с ее помощью некомпетентному человеку легко заморочить голову. Человеку говорят: «В экспозиции музея выставлено всего 5% или 7% его собрания». А дальше следует естественная реакция: «Безобразие! Наши сокровища от нас скрывают!» Почему-то никто не задается вопросом «А 5% или 7% — это много или мало?». Приведу простой пример: в историко-краеведческом музее хранится клад из 1000 одинаковых монет (скажем, серебряных копеек). Вполне достаточно выложить в витрину две из них, чтобы зритель мог видеть аверс и реверс, то есть лицевую и оборотную стороны монеты. Но это будет означать, что музей выставил в экспозиции 0,2% своих фондов.

Теперь возьмем художественный музей, например Третьяковскую галерею. 70% ее собрания составляет графика, которую вообще нельзя экспонировать постоянно: бумага боится света. Поэтому графику показывают на выставках и временных экспозициях. В Третьяковской галерее есть 6 залов, предназначенных для экспонирования графики. Свет там приглушен, а экспозиция меняется каждые 2–3 месяца.

Кроме того, в любом музее хранится огромное число предметов, которые собирались с чисто научными целями и вообще не должны находиться в постоянной экспозиции. Например, в Третьяковской галерее есть коллекция рисунков великого русского художника Валентина Серова, сделанных им в детстве, когда он был ребенком. Для науки это бесценный материал, позволяющий пошагово проследить становление художника. Но экспонировать эти вещи рядом с шедеврами того же Серова — «Девочкой с персиками» или «Похищением Европы» — было бы ошибкой. Раз в несколько лет, когда устраивается монографическая выставка Серова, их выставляют. Но если держать их все время в постоянной экспозиции, мы получим искаженное представление о творчестве мастера, потому что уровень художника определяется по его лучшим произведениям.

Вот и выходит, что 5–7% для художественного или исторического музея совсем не мало, иначе получится «тех же щей, да пожиже влей».

В научных музеях объектов, неинтересных широкой публике, еще больше. Например, в Кунсткамере (Музей антропологии и этнографии РАН) хранится коллекция волос (около 2200 образцов волос представителей различных народов мира) и анатомические коллекции из нескольких тысяч влажных (спиртовых) и сухих анатомических препаратов. Малая их часть показана в экспозиции, но согласитесь: если выставить их целиком, зрелище будет малопривлекательным.

И наконец, об идее перераспределения. Один раз оно уже было осуществлено. В 1920-е годы коллекции всех музеев страны были объединены в Государственный музейный фонд (ГМФ). И предметы из ГМФ стали перераспределять между музеями, в том числе областными и районными, по принципу «чтобы никому не было обидно». В итоге большинство наших региональных художественных музеев превратились в эдакие «недотретьяковские галереи», где есть Айвазовский, Репин, Шишкин и многие другие. Но это по набору имен. А вещи там, как правило, второго и третьего ряда. Главным результатом вливаний из ГМФ стала потеря большинством провинциальных музеев собственного лица. А если оно и сохранилось, то всегда за счет местных коллекций, собранных усилиями самого музея. Поэтому усиление наших региональных музеев может произойти только в логике развития их самости. Нужно делать упор на местный материал, на индивидуальные стратегии комплектования. Тогда получится много хороших и разных музеев. Но это требует целенаправленных финансовых вливаний.

Рекомендуем по этой теме:
77963
Введение в исследования культуры

К сожалению, государство приняло другую стратегию. По заявлению заместителя министра культуры РФ Елены Миловзоровой, «до конца 2014 года в российских регионах откроется 37 филиалов федеральных музеев, среди которых Пушкинский и Русский музеи, Третьяковская галерея и другие». Этот проект явно заимствован из практики торговых сетей. На коротком временном отрезке он может дать положительный эффект, но в долгосрочной перспективе нанесет вред, поскольку акцент смещается с развития музейного дела на местах на «импортированную» музейную продукцию. Опыт Эрмитажа, который явный лидер по числу «центров», показывает, что в регионах все делается за местные средства. Значит из «мешочка» под названием «Экспозиционно-выставочная деятельность в регионе» вынут деньги и отдадут их центральному музею. Понятно, за чей счет подарок получается…

— Вы сказали, что, помимо экспозиции, многие предметы находятся в фондах, потому что являются объектом научного изучения. Интересно, в результате проведенных исследований пополняется ли экспозиция музея?

— Представление о том, что между экспозицией и запасником лежит некая четко проведенная граница, в корне неверно. Есть собрание музея, включающее как первое, так и второе. А экспозиция — вещь подвижная. Она постоянно меняется, в том числе и по результатам научных изысканий. Вообще говоря, каждый музей выполняет три функции: он сохраняет, изучает и предъявляет. В идеале эти три функции сцеплены.

Необходимость сохранения историко-культурных и природных объектов — вещь вроде бы бесспорная. Но и она иногда вызывает вопросы. Некоторые говорят: зачем ходить в Дарвиновский музей и смотреть на чучела, если есть зоопарк? Но в Дарвиновском музее, например, хранятся чучела десятков вымерших животных. Они имеют огромную научную и познавательную ценность.

Что касается изучения, то научное исследование должно приводить к изменениям в экспозиции — в диапазоне от расположения объектов до надписей на этикетках. В музейном запаснике хранилась картина, считавшаяся малозначительным произведением неизвестного художника. В ходе реставрации было удалено поверхностное загрязнение и снят слой поздней записи, после чего стало возможным установление авторства. Экспертиза показала, что картина принадлежит кисти известного живописца. Естественно, что после этого полотно заняло достойное место в соответствующем разделе экспозиции.

Рекомендуем по этой теме:
8510
FAQ: История музея

И наконец, функцию предъявления можно считать главной отличительной чертой музея. Если в каком-то месте находятся памятники истории и культуры, но они не открыты для осмотра, то подобное хранилище правильнее называть не музеем, а архивом или депозитарием.

В последние годы в наших музеях все большее распространение получает система «открытого хранения», когда запасники становятся доступными для посещения экскурсионными группами. Музей-заповедник Кижи и Эрмитаж даже обзавелись отдельными зданиями открытых фондохранилищ. Интересно, что эти открытые запасники пользуются у публики меньшим спросом, чем основные экспозиции. Лишнее подтверждение старой истины, что сладок только запретный плод.

— Если раньше в музеях превалировала просветительская функция, то сейчас многие музеи делают упор на выставки-блокбастеры, задача которых скорее впечатлить зрителя, нежели обучить чему-либо. Как вы относитесь к такой тенденции?

— Эта тенденция — предмет серьезных научных дискуссий и споров между практиками музейного дела. Тут должен соблюдаться некоторый баланс. Музей — инструмент для передачи знаний. А знания должны быть системными. Музей имеет преимущество перед другими образовательными формами, поскольку обладает подлинным предметом, а музейный рассказ как нельзя более нагляден. Но мотивация посещения музея сильно изменилась за последние десятилетия. Если раньше в музей шли за знаниями, то сегодня многие идут туда за впечатлениями, в сущности, проводить досуг. И современный музей должен пройти по тонкой грани: не идти на поводу у зрителя, но и не потерять его. Есть реальная опасность оказаться в положении профессора, который читает очень умную, очень правильную лекцию, но, к сожалению, в пустой аудитории.

Поясню сказанное простым примером. Вопрос: хорошо или плохо, когда в музее играют свадьбы? Музейным работникам постоянно говорят: вы оказываете услуги населению, вы должны зарабатывать деньги, и чем больше, тем лучше. А проведение свадеб — это чистые деньги. Но с моей точки зрения, свадьбы в музее оправданы ровно настолько, насколько они являются музейными. Простой банкет в арендованном помещении малопривлекателен. Свадьбе должны придаваться какие-то музейные черты: костюмированность, использование подлинных объектов.

Я видел отличную свадьбу, сыгранную в музее-заповеднике «Кижи», — настоящий заонежский свадебный обряд с костюмами, с народным пением и прибаутками. При этом в ролях шафера, дружек, старосты, родителей новобрачных выступали сотрудники музея, а жених и невеста были настоящими. Все происходило в подлинном крестьянском доме XIX века, была соблюдена полная аутентичность свадебного обряда.

Таким образом, вопрос о пропорции между просветительской составляющей и потребностью в ярком зрелище должен решаться каждый раз конкретно. Тут сложно говорить об универсальных рецептах.

— С повсеместным распространением интернета произошла буквально информационная революция, повысилась доступность разных источников знания. Как сказывается на работе музеев усиление других игроков информационного поля — это стимул для развития, трансформации, обновления музеев или просто очередная трудность? Осознают ли музеи существование новой конкурентной среды?

— Информационная революция, конечно, произошла, и интернет — великая сила. Но вот насчет повышения доступности знаний я бы поспорил. Долгие годы главным препятствием на пути получения знаний была нехватка информации, сейчас таким же препятствием стал ее избыток. Облегчился поиск, но усложнился выбор. А музей может стать как раз эффективным инструментом выбора («Мало ли что в интернете написано, а тут я своими глазами видел»).

Но и здесь, конечно, не без проблем. Главная из них состоит в том, что музей не знает своего не посетителя. Да-да, это не оговорка. Музей изучает запросы тех, кто в него приходит. Но не занимается теми, кто в музей не ходит вообще. В результате, если говорить в маркетинговой логике, не происходит освоения новых рынков. Потребитель у нас старый, а мы стараемся для него придумать что-то новое, увлекательное, чтобы ему было интересно, и он приходил еще и еще. В итоге мы получили странную ситуацию: за последние 20 лет количество музеев в России возросло почти вдвое, а количество музейных посетителей осталось прежним. Это означает, что традиционная и достаточно стабильная музейная публика перераспределилась между бóльшим числом площадок. А работа на приращение аудитории требует других исследований, другой социологии, которой пока нет.

— Занимается ли сейчас кто-то прививанием интереса к музеям в школах?

— За словосочетанием «музей и школа» кроются два разных и довольно далеких друг от друга сюжета: школьный музей и взаимодействие школы с «большим» музеем.

Последние годы отмечены бурным ростом школьных музеев. И хотя это явление лежит в стороне от магистральной линии развития музейного дела, оно заслуживает определенного внимания. Школьный музей интересен не коллекцией и экспозицией, а процессом своего создания. Его главная цель — перевести школьника из позиции созерцателя в позицию творца. В этом смысле школьный музей подобен школьному спектаклю, где главным критерием успеха является не число зрителей в зале, а количество детей на сцене.

Что же касается взаимодействия школы с «большим» музеем, то это трагическая история. Они у нас «встречаются, встречаются, да все никак не поженятся». И тому есть ряд объективных причин. Музей и школа в России ведомственно разделены. Школы находятся в подчинении Министерства образования и науки, а музеи — в подчинении Министерства культуры. У музеев своя музейно-педагогическая система, в школах своя учебная программа. И они друг с другом плохо стыкуются. Плюс есть еще множество чисто организационных трудностей. Например, для того, чтобы отвести школьный класс в музей, с ними по технике безопасности должно прийти человек десять взрослых. А где учителю их набрать?

В европейских странах имеет место другая ситуация. Например, в Голландии есть крупный естественно-научный музей «Натуралис», куда приезжают школьники со всей страны — стайками и поодиночке, даже без учителей. Когда ребенок приходит в музей, ему выдают пластиковую карточку-чип, с которой он начинает ходить по залам. Там везде расставлены компьютеры. Школьник вставляет свой чип в картридер, и компьютер начинает задавать вопросы, на которые можно ответить, только осмотрев экспозицию, найдя ответы в витринах. Компьютер на выходе из музея распечатывает результаты пройденного теста. Это официальный документ, который ребенок потом сдает в школу. Оказывается, это форма самостоятельной учебной работы. Вот вам пример интегрированности школы и музея.

А в нашей стране ребенок может окончить школу с золотой медалью, ни разу не побывав в музее.