Материал подготовлен на основе радиопередачи «ПостНаука» на радио Русская Служба Новостей. Ведущий — главный редактор проекта «ПостНаука» Ивар Максутов, гость эфира — Олег Лекманов, доктор филологических наук, профессор факультета филологии ВШЭ, историк литературы.

— Поговорим о советской литературе. Есть ли какая-то специфика у нее? Часть ли это русской литературы или это что-то особенное?

— Конечно, советская литература является частью русской литературы, поскольку писатели не изменились в одну секунду. Сами представьте себе: 24 октября 1917 года легли спать русские писатели, а 25-го проснулись уже советские. Но: никогда ни в одной стране государство в такой степени и с такой силой не давило на писателей, не пыталось контролировать писателей, как в советскую эпоху. Из этого главная специфика бытования советской литературы и вырастает. Одним из первых декретов советской власти был «Декрет о печати», то есть государство сразу попыталось жестко взять писателей под контроль, оно закрыло некоторые газеты оппозиционные. Этот декрет был подписан Лениным лично. Те правила, те ходы и приемы, которые были в этом декрете применены, потом с вариациями применялись аж до 1991 года.

— Какие приемы?

— Ну, вот, давайте повнимательнее приглядимся к «Декрету о печати». Там, среди причин, которые могут послужить поводом к закрытию того или иного органа печати, есть и такая: закрытию подлежат газеты и журналы, «сеющие смуту путем явно клеветнического извращения фактов». И кто же, спрашивается, будет определять, что является явным извращением фактов, а что — нет? Да, большевики и будут. То есть, формулировка сразу же выбирается расплывчатая, предоставляющая возможность для самых разных толкований и, соответственно, реакций. Правда, по «Декрету о печати» видно, что они в 1917 году высот демагогических и казуистических еще не достигли. Вот, в положении о Главлите (июнь 1922 года), там запрещению к печати уже подлежат издания «возбуждающие общественное мнение». А под это, как вы понимаете, все что угодно можно подверстать. Это, значит, первый прием.

Рекомендуем по этой теме:
5112
Специфика советской литературы
А второй прием состоял в указании на временность карательных мер. В том же «Декрете о печати»: «Настоящее положение имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлении нормальных условий общественной жизни». Ну, тут большевики невольно оказались честными: поскольку нормальные условия жизни при них никогда не наступили, то и условия существования литературы оставались всегда очень тяжелыми.

— А что было дальше?

— А дальше было многое, но этапным событием в истории литературы советского времени стало так называемое «Дело Пильняка и Замятина». Именно эта кампания ввела и закрепила специфические формы всей будущей литературной жизни в советской России. С ней связана ликвидация литературно-художественных группировок и последовательная замена их единым «союзом» писателей (аналогичные процессы «укрупнения» шли в самых разных областях; вспомним, 1929 год — это и страшный год коллективизации, например). Кампания была запущена так: «Комсомольская правда», «Вечерняя Москва», и «Литературная газета» напечатали очень резкие статьи, направленные, в первую очередь, против Замятина и Пильняка — руководителей, соответственно, московского и ленинградского отделений Всероссийского союза писателей (объединявших так называемых «попутчиков»). Ряд писателей обвинялся в том, что печатал свои произведения за границей, да еще и гонорары за это получал. Причем авторами многих из обвинительных статей-доносов были сами писатели. То есть, едва ли не впервые самих писателей заставили признать полезность цензуры и попросить власть запретить им, писателям, печатать свои произведения за границей и получать за это деньги. В итоге — московский и ленинградский отделения были разогнаны и началась массированная подготовка к созданию единого и абсолютно подконтрольного ЦК партии и лично Сталину Союза советских писателей, куда загнали всех, и всех принудили служить государству каждой строкой каждого своего произведения. Про дело Замятина/Пильняка, кстати, есть очень хорошие работы А. Ю. Галушкина.

— В этом случае функция этого института, этого союза писателей для всех, какая?

— Это функция выполнения задач и контроля. Причем никому не предоставляется свободы выбора: ты — советский писатель и точка. А если — нет, то тебя не печатают, и ты либо сменяешь род деятельности совсем, либо от голода умираешь. Мариэтта Омаровна Чудакова очень точно это сравнила с тем, как Сталин (позднее) вдруг объявил, что социализм в Советском Союзе уже построен. Построен — и ты без выбора «пьешь это варево», живешь в социалистическом государстве.

— То есть, вы собираете писателей и говорите, что нужно писать так и так.

— Был проведен съезд в августе 1934 года, где единственным правильным методом объявили «социалистический реализм» (придумка Горького). Что это такое и с чем это едят — никто толком не понял, но всем стало ясно: нужно восхвалять советское, проклинать западное и всё это — «понятным народу языком», без выкрутасов всяких «формалистических». Последнее очень некоторых московских писателей, например, Юрия Олешу, огорчило. Они уж и так старались изо всех сил, прославляя и обличая, но хоть утешали себя тем, что «делают это красиво»: метафоры придумывали изысканные, сравнения… «Ветвь, полная цветов и листьев» и все в такое прочее. А теперь, значит, нэ трэба. В итоге Олеша замолчал на долгие годы, во всяком случае, не печатал ничего, а тихонечко точил свои метафоры в стол, а, Валентин Катаев, скажем, начал писать так, что от Семена Бабаевского какого-нибудь отличить его прозу стало трудновато

Рекомендуем по этой теме:
13942
FAQ: Советский авангард в 30-е годы

— Если вернуться к досталинским временам, к поэтам Серебряного века. В какой момент писатели просыпаются и понимают, что они советские? Что происходит внутри литературного сообщества? Что происходит с той литературой, которая была до революции, и с той, когда писатели просыпаются и понимают, что они советские?

— Если с высоты птичьего полета пытаться смотреть, то я бы так это попробовал описать. Почти все писатели с репутацией, сложившейся до 1917 года Февраль приняли, а Октябрь нет, некоторые очень агрессивно были настроены. Исключения — единичны, из крупных писателей — Блок, Есенин отчасти, Маяковский (которому революция октябрьская дала второе дыхание, он, как ноющий подросток многим уже изрядно поднадоел, и вот теперь из подростка-хулигана превратился в «сознательного работника», «я» сменил на «мы»). А дальше так: часть (самые непримиримые уехали), часть — остались, или быстро вернулись из эмиграции. И вот они потихоньку-полегоньку начали сотрудничать с властью (есть-то нужно было что-то) переводили, печатали несоветские стихи, вели всяческие секции и кружки литературные и т. п. А потом грянул 1929 год, а потом — 1934 и все, как я уже говорил, стали «советскими писателями». Уникальной была позиция Ахматовой, весьма ясно изложенная ей в стихотворении «Когда в тоске самоубийства…» (которое Блок, как известно, знал наизусть): «Я не принимаю того, что происходит, я не участвую в ваших советских мерзостях, но я и не уеду, потому что если хоть один праведник останется в этой стране, Бог ее, может быть, и помилует». Соответственно, Ахматова вполне заслуженно на многие годы сделалась той, про которую вслух почти не говорят, которую почти не печатают, но которой тайно восхищаются («Всё-таки есть Ахматова»). Поэтому многие так огорчились, но и обрадовались («Значит, и нам можно»), когда в печати всё-таки появились ахматовские стихи, прославляющие Сталина.

— Вы сказали «советский писатель» и «несоветский писатель». Где тут грань? Если говорить о тех же ОБЭРИУТах, которые заканчивают жизнь очень неприятно, советская литература — это? Или советская литература — это только Фадеев, Горький и так далее?

— Мне нравится формула, которую предложила один из лучших историков современных Мариэтта Омаровна Чудакова, которая пользуется формулой «литература советского времени» (а я — вслед за ней). Время было советское, а писатели были разные, и судьбы у них были разные. Что касается ОБЭРИУТов, это тоже уникальный случай. Они в большей степени, чем Олеша и даже Булгаков, были несоветскими писателями. Их поэтому и убили, я думаю. Что значит быть несоветским писателем? Они сделали шаг чрезвычайно смелый, трагический, страшный. Они изначально не рассчитывали на печатный станок. Они печатали свои детские книжки, детские стихи. Заболоцкий, который напечатал книжку «Столбцы», остался жив. Остальные все писали сразу «в стол». Это почти ни в одной литературе больше невозможно найти. Они вообще не собирались печататься, мучились страшно. Николай Олейников, который не был ОБЭРИУТом, но был к ним близок, он говорил: «Зачем мы пишем?». Почти никто из них не писал антисоветских произведений, но они писали несоветские произведения.

— Несоветское произведение уже автоматически становится антисоветским.

— Я бы даже обострил. Несоветское произведение страшнее, может, чем антисоветское. Можно уважать врага или бороться с врагом, но человек, который не замечает тебя, гораздо неприятнее и страшнее. Это и происходило с ОБЭРИУТами.

— Что происходило с советской литературой в первой половине ХХ века, мы более-менее разобрались. Возникает Союз писателей, и что происходит дальше? Как заканчивается советская литература и заканчивается ли она вообще? Что происходит сейчас в российской литературе? Мне кажется, очень много тех же элементов. Советская литература умерла в 1985 году.

— В 1985-м она еще не умерла, это была некая агония длительная. Как только была отменена цензура, важнейший способ давления на писателей был вынут. Все кончилось. Дальше началась свобода со своими плюсами и минусами. Как написал позднее лучший певец той Эпохи, Тимур Кибиров, иронически переосмысляя знаменитое стихотворение Хлебникова:

Рекомендуем по этой теме:
6344
Осип Мандельштам

… Свобода приходит никакая не нагая —

в дешёвых шмотках с оптового рынка,

с косметикою блядскою на лике

и с песней группы «Стрелки» на устах.

Иная, лучшая — не в этой жизни, парень.

И всё-таки — свобода есть свобода,

как Всеволод Некрасов написал.

Начались разброд и шатания. С 1986 по 1992 или 1993 годы было напечатано огромное количество текстов, которые были в загашниках, не то что они убили последующую литературу, но надо сказать, что они ее довольно сильно дискредитировали. Когда открываешь «Новый мир», а там печатается «Котлован» Платонова, а рядом печатается современный писатель… Каково этому современному писателю рядом с «Котлованом»? Такое печатанье (в журналах, а не в академических изданиях) сыграло не только положительную роль. Оно отчасти задавило современную русскую литературу. Конечно, есть хорошие писатели — прозаики и поэты: Кибиров тот же, Гандлевский, Рубинштейн, Салимон, не так давно умерший Лев Лосев (это из пожтов)… Александр Чудаков (тоже, к сожалению, покойный уже), вот, Евгения Водолазкина замечательный роман напечатали, «Лавр» — это из прозаиков. Но нужно, нужно, конечно, признать — эпоха литературоцентризма кончилась, и началась эпоха — царствования интернета.

— Есть такое мнение, что раньше шедевры создавались, а сейчас ничего. Как с этим быть?

— Конечно, шедевры создавались в советское время. Здесь бы я вновь употребил метафору Чудаковой, метафору леса, в котором вырубают все деревья, размер которых меньше 5 метров. Да, огромные деревья остались — Пастернак, Платонов, Ильф и Петров, Бабель, Мандельштам, да и Горький тоже, Ахматова, конечно, Солженицын, Шаламов, Бродский. Ну, и так далее. Но были уничтожены или превращены в холуев, или, в лучшем случае, просто замолчали, средние писатели, подлесок, которые создавали контекст. По некоторым советским писателям очень хорошо видно, кем бы они могли быть, если бы продолжала естественным образом развиваться русская литература. Тот же Катаев. В 30–50-е годы он мог бы писать не ту дрянь, которую написал, а он мог бы быть замечательным беллетристом, что отчасти Валентин Петрович продемонстрировал в 70-е годы, когда он снова вернулся к своему стилю. Был уничтожен средний писатель хороший. Это губительно для контекста. В случае же с Мандельштамом, Бабелем, Платоновым — это же страшные писатели. Они великие и прекрасные, но они страшные, чудовищные писатели. Почему? Именно потому что они существовали в жутких условиях. Они остались единственными деревьями в полностью вырубленном лесе.