В Рубке ПостНауки мы поговорили с филологом, доцентом Школы филологии Высшей школы экономики Алексеем Вдовиным о литературном каноне, Нобелевской премии и реформах школьной программы по литературе.

Формирование литературного канона

— Кажется, что в России канон пытаются сделать не только в литературе, но и во всем остальном, как будто канон — это доминирующий способ описания реальности. Почему так произошло?

— Что ни возникает в России, все стремится к затвердеванию и канонизации. С этим я согласен. Мне больше всего нравится объяснять этот феномен через понятие сакрального — современные исследователи религиозных, культурных, литературных канонов обращаются именно к нему. Западные исследователи занимались этими темами более серьезно, чем российские. По мнению и тех и других, канон связан с понятием сакрального в силу того, что он возник вокруг священных текстов. Феномен поклонения определенным текстам и культурным явлениям отсылает нас к 90-м годам нашей эры, когда складывается канон Священного Писания.

Четыре Евангелия и Ветхий Завет объединяются в Библию, возникает канонический текст. Этот процесс сопровождался борьбой за то, какие именно фрагменты в него войдут. Возникают апокрифы, которые циркулируют на протяжении тысячелетий. В Средневековье и Новое время это становится моделью для светской культуры, в частности для литературы. Возникает представление о священных литературных текстах, которые надо изучать и толковать по модели Библии, заучивать наизусть в школе.

— Почему знание литературного канона так сильно связано с принадлежностью к условной интеллигенции? Естественно-научное знание подобная сакрализация обошла.

— Люди действительно делят друг друга на тех, кто может процитировать «Евгения Онегина», и на тех, кто не может. Одна из наиболее распространенных и убедительных гипотез объясняет такую пронизанность жизни культурными полями следствием закрытости и авторитарности российского общества и культуры. Эта гипотеза связывает культуру с политической сферой нашей жизни. Как показывают западные исследования, ценность канона падает в более открытых культурах и более демократичных обществах. Это можно проиллюстрировать на примерах самых разных стран.

Россия принадлежит к числу обществ, искалеченных тоталитарным методом, типом политической организации, войной, репрессиями. Литература и искусство могли объединить нас в условиях слабости публичной сферы. При всей атомизации общественной жизни у нас есть общие цитаты, представления о величии Пушкина или Бродского. После исчезновения Советского Союза литературоцентризм начинает терять свое влияние. Новые поколения уже по-другому воспринимают эти цитаты и не испытывают по поводу этого чувства вины.

— По мере того как советская литература вроде «Как закалялась сталь» уходит из канона, начинает казаться, что канон может меняться, но вера в него — нет.  

— Это обнажает парадоксальную и мощную силу канона: его наполнение может быть разным, но вера в силу и сакральность текстов переживает даже крахи государств и режимов. Это гораздо более глубокая вещь, чем политическое устройство.

— Как в литературном каноне работает механизм легитимации?

— Канонизация происходит через социальные институты, прежде всего образовательные — школу и университет. По историческим меркам это довольно молодые институты. Хотя университеты появляются уже с XII века, они стали доступны для менее привилегированных групп гораздо позже, в России — с XIX века. В то же время возникли гимназии, реальные и коммерческие училища, складывалась система светского начального образования. Обязательные предметы в школе — русский язык и словесность. Через эти предметы тексты институционализируются, вживляются в память людей. Эта система воспроизводится до сих пор. Родители помнят, что они изучали в школе, и сопоставляют свою программу с тем, что проходят их дети. То же самое позже делают их дети.

Другой важный институт — литературный. Критика, премии, фонды, салоны, биеннале — самые разные культурные и социальные формы поддержки литературы участвуют в воспроизводстве текстов. Циркуляцию текстов подхватывают другие искусства: мы видим цитаты в кино, узнаем их в рекламе, в передачах на радио и телевидении. На то, что и как мы читаем, влияет книгоиздание. Если на прилавке магазина нет нужной книги, то читать придется что-то еще. В эпоху интернет-магазинов это сложно представить, но совсем недавно нельзя было найти книжку, которая тебя интересует.

— Но при всем этом складывается впечатление, что Нобелевская премия по литературе, главная в этой области, не воспроизводит канон, когда ее присуждают Эльфриде Елинек или Бобу Дилану.

— Не все так очевидно. Члены Нобелевского комитета оказываются в ловушке. С одной стороны, они глобально управляют видением литературы: у лауреата возрастут тиражи, он получит популярность и повысит свои шансы на то, чтобы войти в школьную или университетскую программу. С другой стороны, Нобелевский комитет несет ответственность не только за формирование канона, но и за его слом и расширение.

Есть крупные авторы, работающие в правильных, канонизированных жанрах семейного или социально-психологического романа. Эти люди уже входят во все программы, и кажется, что им нельзя не дать премию. Одновременно с ними существуют люди вроде Боба Дилана, которые находятся на границе литературы, но более авангардная часть академического и кураторского слоя и широкая аудитория уже понимают, что это классика. Когда таким неоднозначным фигурам присуждают премии, это встречает огромное сопротивление. Скоро Нобелевскую премию будут давать за комиксы или фанфикшен. Существующий канон расширяется, вбирает в себя новые жанры, которые раньше казались низкими.

Школьная и университетская программа по литературе

— А как выглядел канон в конце XIX века? Что читал Федор Сологуб, когда был студентом?

— В 1872 году министр народного просвещения граф Дмитрий Толстой утвердил общеимперскую всероссийскую программу по литературе для гимназий и реальных училищ. Это была первая обязательная программа. Этот список обязательных текстов был в ходу вплоть до 1917 года. Начинался он примерно так же, как и современная программа, — с массива древнерусских текстов. В него включался неплохой объем зарубежных текстов: «Илиада», «Одиссея», Шекспир, Мольер. Основную часть составляли тексты русской литературы Нового времени, то есть XVIII — первой половины XIX века. На XVIII век приходилось особенно много текстов: этот период считался золотым. Сейчас мы так говорим о Пушкине, но для людей того времени Ломоносов и Фонвизин блистали гораздо ярче. Многие авторы из канона конца XIX века нам уже не знакомы. Среди них Иван Иванович Дмитриев — главный соперник Крылова в жанре басни. В первой половине XIX века в школьной программе и культурной памяти его влияние было очевиднее, чем влияние Крылова — последний начал доминировать уже во времена Великих реформ, в 1860-е годы.

Главная проблема позднеимперской школы в том, что великие романы, драмы и поэзия 50–70-х годов XIX века были запрещены для изучения в школе. Толстой, Достоевский, Тургенев, Гончаров, Некрасов, Фет проникали в школу, но только как отрывки в хрестоматиях. Установкой правительства было не допустить обсуждения произведений вроде «Преступления и наказания» Достоевского или «Отцов и детей» Тургенева в школе. Программа заканчивалась «Мертвыми душами» Гоголя и «Героем нашего времени» Лермонтова.

— Есть ли тексты, которые, по вашему мнению, стоило бы добавить в современную программу по литературе?

— В школьную и университетскую программу входит от силы 5% текстов, из которых состоит мировой канон литературы двух тысяч лет. Их количество настолько велико, что можно долго перечислять тексты, обделенные вниманием. Например, в нашей программе нет современной литературы последних тридцати лет. Об этом постоянно спорят в академическом и педагогическом сообществе, а также на уровне Министерства образования. Сейчас школьная программа заканчивается Бродским. Мы воспроизводим ту ситуацию, которая была при министре Толстом до 1905 года. В школах не обсуждают живые тексты, которые уже переведены на 45 языков по всему миру.

— Есть ли у вас мысли о том, как эту систему можно улучшить изнутри?

— Об этом много спорят педагоги и администраторы от образования. Я придерживаюсь довольно радикального взгляда: изменять имеющийся жесткий канон бесполезно. Никто не договорится, что из него можно убрать, а что надо добавить. Список шедевров настолько длинный, что мы не отберем посильный объем для освоения в школе. Я вижу только один выход из этой ситуации — отойти от идеи обязательного чтения. Уже давно разработан проект обязательной программы всего лишь из десятка текстов, составляющих не просто золотой, а платиновый канон шедевров. Остальную программу чтения учитель должен определять самостоятельно и руководствоваться при этом единственной задачей — научить людей правильно читать тексты.

Освоение всей школьной программы не делает человека лучше или хуже и уж не определяет его успех в жизни. При этом насаждение литературы убивает в школьниках любовь к чтению: их не научили видеть в текстах эстетический объект, который можно чувствовать и обсуждать с разных позиций.