Совместно с издательством НЛО мы публикуем исследование профессора кафедры истории науки РГГУ Аркадия Липкина из сборника «Пути России. Историзация социального опыта». В своей статье автор осмысляет принципы организации и преобразований центральной власти в России и причины исторических событий, сопутствующих этим изменениям.

В статье «Российская самодержавная система правления» (Липкин А. И. Российская самодержавная система правления // ПОЛИС. 2007. № 3.) нами были выделены два разных принципа организации центральной власти: «договорно-правовой», свойственный Западу, и «приказно-силовой», характерный для «незападных» больших (по сравнению с городом-государством) государств, к которым исторически относится и Россия. Западная договорно-правовая система вырастает из феодальных вассально-сеньориальных отношений и отношений, характерных для системы самоуправления западноевропейских городов. Они к XIX в. трансформируются в различные варианты современных национальных государств с системой разделения властей, которые избираются народом-нацией (сначала в него входили состоятельные горожане и землевладельцы, к которым позже, через систему всеобщего образования, воинской службы и избирательного права (в ХХ веке), присоединились остальные слои населения). Параллельно шел процесс формирования связанной с образованием национальной «высокой культуры».

Для «приказной» системы характерно наличие двух подсистем: «базовой», состоящей из «народной массы» и «правителя», и «сопутствующей», состоящей из «правителя» (включая его ближний круг (двор) — среду, где происходят дворцовые заговоры) и находящихся на службе у правителя (прямо или косвенно) «служащих» (чиновников, «офицеров-начальников» в армии и производственной сфере, а также обслуживающего их и государство интеллектуального и торгово-ремесленного слоев). Кроме того, к базовой подсистеме относятся государственная идеология и народная культура, а к сопутствующей — связанная с образованием высокая культура.

Особенностью предлагаемой модели является гипотеза, согласно которой подобная система формируется не «сверху» — со стороны правителя, а «снизу» — со стороны народных масс. В отличие от народа-нации, они передают (делегируют) правителю право (и ответственность!) за принятие внешних макрорешений и разрешений возникающих внутри споров (уместно вспомнить русскую народную сказку про двух жадных медвежат, делящих головку сыра при посредстве лисы, и выраженное Н. Некрасовым отношение «вот приедет барин, барин нас рассудит»). Здесь доминируют патерналистские, а не правовые ценности, постоянно воспроизводятся квазифеодальные отношения, а индивидуальная жизнь, не говоря о свободе и правах индивида, имеет малую цену. Таким образом, народная масса является опорой данной структуры, и пока она доминирует, структура будет воспроизводиться.

Указанные две подсистемы могут жить относительно самостоятельной жизнью и порождать два типа циклов.

Циклы базовой подсистемы определяются успешными бунтами народных масс. Поскольку у масс нет других эффективных форм воздействия на правителя (институт жалоб и прошений оказывается недостаточным), то, когда в массах накапливается недовольство, оно время от времени выливается в бунт. Ненависть масс направлена в первую очередь на «начальство» из служащих, но может распространиться и на правителя. В случае победы бунт сметает вторую подсистему, но затем воссоздается та же структура. То, что в результате бунта и в Китае, и в России (очень показательна в этом отношении история Пугачевского бунта), и в других подобных системах эта структура воссоздается, является веским аргументом в пользу нашей гипотезы, утверждающей, что основой данной системы является народная масса. Именно она создает место правителя (кто его займет — дело случая и внутриполитической борьбы), а не наоборот. По-видимому, формирование «приказной» системы с исторической точки зрения проще, чем «договорной». Такие системы возникают уже в древности. Почвой для них является необходимость мобилизации большого ресурса, например, для поддержания сложной оросительной системы, длинного сухопутного торгового пути или войны с сильными соседями. Греция, Рим и Западная Европа в этом отношении скорее исключение.

(В Древней Греции ничего этого не было. Необходимость войны с сильным соседом — Персией — возникла, по сути, один раз, и им удалось выиграть эту битву. Столкновение Рима с Карфагеном было более продолжительным, но это были соизмеримые противники и после победы в Пунических войнах, с чего, по сути, и начинается классическая история великого Древнего Рима, сильных соперников у него не было. Приблизительно та же ситуация была и в Западной Европе (они столкнулись с волной арабских, монгольских и турецких завоеваний, но на их излете, и, как и Греции, им удалось выиграть соответствующие важные единичные битвы, после чего ситуация стабилизировалась). Во многом это было связано с тем, что все они располагались на западной окраине цивилизованного мира, для которого не представляли богатой и доступной добычи. В похожей ситуации на Дальнем Востоке оказалась Япония, которая во многих отношениях не похожа на Китай и имеет некоторые параллели с Западной Европой. Россия в этом отношении находилась в менее благоприятных условиях, она всегда контактировала с сильными агрессивными соседями.

При крупных социальных сдвигах переход из старого состояния в новое осуществляется через переходный колебательный процесс, который растягивается на десятилетия. В данном случае начало, наверное, можно отнести к 1917 и 1991-му, а окончание в первом случае — к 1920-м гг., а во втором — к концу 1990-х или началу 2000-х гг.)

В истории России такими победившими бунтами, по-видимому, являлись события смутного времени границы XVI–XVII вв., 1917 г., 1991 г. Результатом этих бунтов было воцарение Романовых, Сталина, Ельцина и отстраивание новых государственных идеологий, нового слоя служащих с новой высокой культурой (в последнем случае с идеологией и, похоже, высокой культурой пока есть проблемы).

Циклы «сопутствующей» подсистемы связаны с «реформами сверху». Специфика России состоит в том, что она раньше других подобных систем, столкнувшись с быстро развивающейся Европой Нового времени, вступила на путь вынужденной военно-технической модернизации сверху. Необходимые для этого система высшего образования и высокая культура были вместе с технологиями импортированы из Западной Европы. В результате в России с легкой руки Петра I и Екатерины II стал развиваться вариант европейской антиприказной в своей основе культуры. Это привело к противоречию между государственными приказными институтами и высокой культурой, к кентавровости России (этого противоречия нет в Китае, где конфуцианская высокая культура не противоречит приказным институтам).

В результате этого противоречия возникают периодически повторяющиеся циклы со следующими фазами: реформы сверху под лозунгом «Россия — это Европа» после очередного поражения в конкуренции с Западом; некоторые успехи в военно-технической и экономической сферах, сопровождающиеся ростом антиавторитарных настроений в либерально-демократической части образованного слоя (интеллигенции), принадлежащей к служащим; контрреформы под лозунгом.

«Россия — это не Европа» со стороны правителя при поддержке народных масс и консервативной части служащих; подгнивание системы и очередное поражение, что вызывает новый цикл. Эти циклы идут внутри периодов между победившими бунтами.

Так, плеяда блестящих офицеров с особым отношением к чести, прославивших себя и Россию в Отечественной войне 1812 г., была воспитана на европейской литературе. «Вообще, трудно назвать время, когда книга играла бы такую роль, как в конце XVIII — начале XIX века, — пишет Ю. М. Лотман. — Ворвавшись в жизнь ребенка в 1780-х годах, книга стала к началу следующего столетия обязательным спутником детства… прежде всего романы: ведь дети читали то, что читали женщины. Женская библиотека, женский книжный шкаф формировали круг чтения и вкус ребенка, в который входили рыцарские романы, „Дон Кихот“, „Робинзон Крузо“, „Плутарх для детей“. Пережив „первую волну“ литературных впечатлений, почувствовав себя средневековым рыцарем, который борется со злодеями… ребенок окунается в мир исторической героики. Самым обаятельным в глазах детей и подростков становится образ римского республиканца… У Никиты Муравьева и его сверстников было особое детство — детство, которое создает людей, уже заранее подготовленных не для карьеры, не для службы, а для подвигов. Людей, которые знают, что самое худшее в жизни — это потерять честь. Совершить недостойный поступок — хуже смерти… Люди живут для того, чтобы их имена записали в историю, а не для того, чтобы выпросить у царя лишнюю сотню душ».

Очень важное место в формировании нового поколения благородных дворян играли женщины (в лице воспитывавших их матерей и требующих отвечать высоким идеалам подруг), которые росли на той же литературе еще раньше: «тип русской образованной женщины, особенно в столицах, стал складываться уже в 30-х годах XVIII века». Литературой была проникнута вся жизнь героев 1812 г. «Просматривая фронтовые дневники и письма молодых офицеров этих дней (написанных зачастую по-французски), мы встречаем здесь напряженные размышления о России, о народе, а рядом с ними — мысли о литературе, рисунки и т. д. Мы с удивлением замечаем, что молодые офицеры в краткие часы ночного отдыха находят время спорить об искусстве, о человеческих нравах и привычках».

Вполне закономерным результатом роста вскормленного европейской литературой героического и свободолюбивого «римского» духа стали рождение великой русской литературы и восстание декабристов, за разгромом которого последовали реакционные реформы Николая I, загнивание системы и поражение в Крымской войне (конец цикла). Следствием поражения стали многообещающие реформы Александра II. Но параллельно им росли революционные настроения в студенчестве, породившие первых террористов, жертвой которых и стал «царь-реформатор». Далее следуют контрреформы Александра III и поражение в русско-японской войне 1905 г. (конец следующего цикла), затем — начало еще одного цикла в виде непоследовательных реформ Николая II.

Эти циклы хорошо прослеживаются в колебаниях уставов университетов, которые были реальными рассадниками свободной оппозиционной мысли в XIX — начале XX в. «Устав 1804 г. в целом был довольно либеральным… В конце 1840-х, на фоне революций в Европе, университеты стали рассматриваться как главный источник вольнодумства в стране». Поэтому в 1847 г. Устав 1804 г. отменяется и вводятся дополнительные ограничения, которые «были отменены в первые же годы правления Александра II, и в 1863 г. был принят новый университетский устав. Устав в основном восстановил правила 1804 г… Либеральные установления опять оказались временными… Устав 1884 г. снова отменил выборность профессорского состава и администрации университета, заменив ее на право выдвижения кандидатов для выбора и назначения министром… Опять, как и в 1835 г., была введена должность инспектора для надзора за студентами, а окончание гимназии и знание древних языков стало обязательным условием для поступления (это условие лимитировало приток в университеты молодежи из небогатых семей. — А.Л.). Эти ограничения вновь были отменены Высочайшим указом 1905 г.».

На этом период между «победившими бунтами» кончается. Основу «победившего бунта» 1917 г. составляло назревавшее с конца XIX в. недовольство крестьян, вызванное в первую очередь демографическими причинами — быстро увеличивавшееся крестьянское население европейской части России требовало земли (помещичьей, ибо другой не было).

Советский период более сложен. Процессы в течение первых 12 лет, включая НЭП, мы отнесем к характерным для переходного периода колебаниям, когда вслед за победившим бунтом происходит восстановление всей системы на новом материале. После «великого перелома» 1929 г. начинается период успешной в технологическом плане модернизации, который логично сравнивать с эпохой реформ Петра I. Как и при Петре, на то, чтобы сформировалась сопутствующая подсистема, требуется время. Сталину до войны за счет репрессий и масштабного строительства промышленности удалось создать ситуацию социального лифта и превалирования в образованном слое технической интеллигенции первого поколения (из бедноты), оторванной от российской (тем более западной) гуманитарной культуры. Ситуация изменилась после победы в Великой Отечественной войне, породившей новый слой людей, способных принимать самостоятельные ответственные решения и видевших уровень жизни на «загнивающем буржуазном Западе», ряд ведущих стран которого были союзниками. В этом слое было много людей со средним и высшим образованием. Чтобы их усмирить, Сталин провел новую волну репрессий, затронувшую и деятелей культуры и науки. Но необходимость военно-технической конкуренции с Западом требовала своего. И здесь мы видим типичную первую фазу цикла сопутствующей подсистемы, квинтэссенцией которой являются атомный и ракетный проекты. Под сенью этих проектов вырос новый свободолюбивый слой научно-технической интеллигенции. Он стал той почвой, на которой возникла новая советская высокая культура 1960—1970-х гг. — явная преемница российской культуры XIX — начала XX в. Этот слой и эта культура породили шестидесятников, поддерживавших перспективы демократических перемен. Но эти настроения испугали правителей и были подавлены (особенно решительно после «Пражской весны» 1968 г.) вместе с начавшимися было экономическими косыгинскими реформами. В результате установился «застой», который привел к явному проигрышу соревнования с Западом, то есть к четвертой фазе цикла сопутствующей подсистемы, и к росту недовольства масс правителем в лице КПСС, воспринимавшейся как «партия начальников» (в базовой подсистеме). Первое повлекло за собой попытку новой фазы реформ в сопутствующей подсистеме сначала при Ю. Андропове, а потом при М. Горбачеве под названием «перестройка», второе — антикоммунистический бунт 1991 г. в базовой подсистеме.

При этом Август 1991-го, как и Февраль 1917-го, имеет проекции и на сопутствующую, и на базовую подсистемы. Соответственно Октябрь 1993-го, как и Октябрь 1917-го, обозначил поворот к восстановлению приказной системы, а построение «вертикали власти» в 2000-х гг. явилось завершением этого сложного колебательного переходного процесса. Как и в первом случае, на это ушло чуть более десятилетия (но дорога к застою заняла менее десяти лет).

Насколько применима данная модель к постсоветской России? Существует мнение, что наличие патерналистских народных масс — это удел традиционных обществ и к нашему высокоиндивидуализированному обществу с распавшимися традициями не имеет отношения. Мне представляется, что это не так. Действительно, народные массы прежних времен — это крестьяне и солдаты (пешие или конные). Но общество, состоящее из индивидов, которые надеются только на себя и свое ближайшее окружение и при этом уходят от ответственности за решение вопросов, выходящих за этот узкий горизонт (что соответствует портрету российского общества, представленному Б. Дубиным), вполне отвечает введенному выше понятию «народной массы». Иными словами, индивидуализированное общество эгоцентричных индивидов может быть опорой приказной системы, чуждой уважению прав и свобод личности (приказная система является здесь простейшей альтернативой «войны всех против всех»). На наш взгляд, Россия, Белоруссия и некоторые другие постсоветские страны представляют собой сегодня общества именно такого типа.

В постсоветский период мы опять можем наблюдать циклы в сопутствующей подсистеме, в которой сравнение с «Западом» играет центральную роль. К началу первого цикла я бы отнес «реформы Е. Гайдара», направленные на переход от плановой системы к рыночной. Путинский период охватывает, с одной стороны, окончание процесса восстановления приказной системы, а с другой — фазы контрреформ и следующего за ними «застоя» в сопутствующей подсистеме. Наложение этих двух процессов, характерное для первого 12-летия, сильно усложняет общую картину, поэтому возможно, что такое описание является чрезмерно упрощенным для данного периода. Но к середине нулевых, когда приказная система уже восстановилась, это описание может быть опять применимо, и при Д. Медведеве мы видим типичные предвестники первой фазы нового цикла в сопутствующей подсистеме — все громче звучат утверждения о необходимости перехода от сырьевой к инновационной экономике, то есть к постиндустриальной модернизации.

Однако возможность реализации этой модернизации вызывает сомнения. Дело в том, что приказные системы в состоянии обеспечить мобилизацию ресурса для осуществления индустриальной модернизации (это продемонстрировал СССР, сейчас это демонстрирует Китай), однако постиндустриальная модернизация требует не объектов в виде заводов и квалифицированного персонала, а среды, той правовой и демократической среды, которая есть на Западе, то есть в договорно-правовой системе, и которой принципиально нет в приказной. Поэтому такой переход нельзя осуществить с по) мощью «вертикали власти». Здесь нужно другое отношение к человеку и праву, установление которого означало бы переход от безответственной приказной к ответственной договорно-правовой системе. Такой переход вряд ли можно осуществить по приказу, хотя роль «верха» здесь чрезвычайно важна. Но если его не совершить, то следующая «станция» на этом пути—очередной победивший бунт, ведущий к развалу страны на более мелкие части.

На что может опираться альтернатива этому пути? В первую очередь на культуру и «человеческий капитал», которые сегодня находятся в очень потрепанном, но, возможно, еще не безнадежном состоянии. Однако при рассмотрении альтернативы надо учитывать по крайней мере два принципиально новых фактора, обусловленных современной фазой процесса глобализации: иноцивилизационные иммиграционные потоки и возросшая (вплоть до вопроса о выживании) конкуренция в сфере культуры; проблематизация смысла существования национальных государств.

Первое связано с транспортной и информационной доступностью любой точки планеты, демографическим «остыванием» (то есть старением населения, его убылью и недостатком рабочей силы) в развитых странах (на постсоветском региональном пространстве Россия отвечает этому критерию) и «перегревом» в бедных странах, главными из которых для Европы и России являются страны исламского мира. Массовые иммиграционные потоки из этих стран и их последующий демографический рост внутри принимающих стран стали объективной реальностью и проблемой. Одна из сторон этой проблемы — столкновение культур, конкуренция между которыми оказалась жизненно важным фактором.

Что может предложить Россия для себя и других стран региона в этом плане? Уваровская триада XIX в. «православие—самодержавие—народность» (и тем более «Русь православная» XVII в.) в условиях демографического спада и глобализации ведет к сужению, а не расширению привлекательности культурного проекта и развалу на более мелкие части (скорее всего через вспышку национализма). Если обращаться к истории культуры как ресурсу для широкого проекта, то высшая точка взлета российской культуры — это Серебряный век, вобравший все лучшее из предыдущей истории, включая исихастско-нестяжательскую традицию старцев Оптиной пустыни, а также понятия чести и личности, сформировавшиеся в дворянской среде к началу XIX в. и унаследованные разночинцами — инженерами, учителями, врачами, учеными, офицерами, промышленниками, деятелями литературы и искусства — то есть теми, кого во Франции XVIII–XIX вв. называли «народом». Эта культура проросла в советские 1960-е и дала высокие образцы литературы и искусства 1960—1970-х гг. Содержащиеся в ней идеалы были восприняты как общероссийские, а не русские, то есть были основой наднационального единства.

Последнее очень важно в связи со вторым изменением, вносимым современной фазой глобализации, — проблематизацией национальных государств и все более тесным объединением в рамках (суб)цивилизационного единства, основанного на общей системе высших ценностей смыслов и идеалов.

(Именно они задают, с нашей точки зрения, цивилизационную общность, внутри которой часто можно выделить родственные, но различимо отличные субцивилизационные общности, примерами которых являются древнегреческая и древнеримская субцивилизации внутри античной цивилизации и западноевропейская и североамериканская внутри «западной» (Липкин А.И. «Духовное ядро» цивилизационной общности // Синтез цивилизации и культуры. Международный альманах. Вып. 2. / ИНИОН РАН, Институт Европы РАН, Центр межцивилизационных исследований. М., 2004. С. 313).

(ЕС — не единственный пример этого процесса). Российское культурное наследие позволяет строить необходимую для такого объединения субцивилизационную культуру. Но возможно ли еще одно возрождение идеалов и смыслов, от которых сегодня, кажется, все отвернулись?

Надежду вселяет глубина кризиса, в который погрузилась Россия. Мировая история неоднократно демонстрирует последовательность: коллективистское общество — индивидуалистически-прагматическое эгоцентричное общество — индивидуализированное общество с идеалами. При этом второе состояние ведет к моральному кризису, завершающемуся либо разрушением общества, либо сваливанием в первое состояние, либо выходом в третье состояние. Представляется, что мы сейчас (как и во времена перезрелого «застоя» 1980-х) близки к этому кризисному состоянию. А кризис — это перелом логики развития, здесь возможно массовое осознание того, что «так жить больше нельзя», и последующее одушевление идеалами.

Это дает надежду на выход в третье состояние, но возможно и сваливание в первое (скорее всего через национализм, с последующим развалом страны). Все решит конкуренция патерналистского и правового сознаний.

(Из предложенной идеальной модели вытекает необходимость различать три социальных слоя: «правителя» (возможно, коллективного), патерналистски настроенную «народную массу» и непатерналистскую по сути (ориентированную на право) «протогражданскую» часть «сопутствующей» подсистемы. Это различение отличается от различения на «две России», основанного на отношении к контролю, перераспределению, присвоению ресурсов (национальных и транснациональных).

На базе последнего возможен переход от приказной к договорно-правовой системе, от «народной массы» — к «народу» (многонациональному) и от низкой — к обновленной высокой культуре. Это разрушит указанную выше структуру из двух подсистем и основание для двух циклов российской истории и откроет путь для другой логики развития, может быть, и для инновационной постиндустриальной экономики.