Совместно с издательством «Новое литературное обозрение» мы публикуем отрывок из книги «Поезд в современность. Мобильность и социальное пространство России в век железных дорог» немецкого историка Фритьофа Беньямина Шенка, посвященной развитию инфраструктуры в царской России, социальным аспектам железнодорожного строительства и появлению вокзалов.

В это время в России уже существовала вторая в мире по протяженности железнодорожная сеть — Большая Техническая Система, внутри которой многие сотни тысяч рабочих и служащих обеспечивали непрекращающийся поток пассажиров и товаров. Путем включения в эту сеть отдельных провинций железная дорога внесла свой решающий вклад в экономико-пространственную интеграцию империи и консолидацию страны как пространства политической власти. «Чугунка» в России стала еще и важным инструментом ведения модерных войн и позволила правительству империи быстро реагировать на «беспорядки» в своей стране.

Начиная с 1890-х годов проект индустриализации Российской империи так же тесно был связан с железнодорожным строительством, как и управляемая государством колонизация азиатских окраин России крестьянами из ее европейской части. На первый взгляд кажется, что на рубеже веков так реализовывались представления пространственного порядка, которые транспортные планировщики-оптимисты в России связывали с введением нового транспортного средства начиная с 30-х годов XIX века. Тем не менее анализ восприятия пространства российскими пассажирами железных дорог в предыдущей главе показал, что трансформация социально-пространственных структур в эпоху паровых машин описывается как сложный и подчас амбивалентный процесс, находившийся под влиянием как территориально-пространственной интеграции, так и упрочения старых и фиксации новых социально-пространственных границ.

Этот тезис будет развит далее в настоящей главе, а фокус рассмотрения сместится с повседневной рутины пассажирского сообщения туда, где железнодорожная сеть превращалась в поле битвы между представителями конкурирующих проектов социально-пространственного порядка. С одной стороны, ставится вопрос о том, как царское правительство умело использовать железную дорогу для исполнения и поддержания политической власти и в какой мере это средство сообщения внесло свой вклад в консолидацию самодержавия и имперской системы власти. В этом контексте заслуживает особого внимания, среди прочего, путешествие правителя как модерная, пространственно ориентированная форма реализации власти в эпоху железных дорог. С другой стороны, необходимо назвать те общественные и политические силы, которые со своей стороны пытались использовать железную дорогу, чтобы на какое-то короткое время нарушить структуры господствующего социально-пространственного порядка или же изменить их на длительный срок. «Обычная» преступность в поездах также попадает в поле зрения, как и распространение этнического насилия по железной дороге, а также активность национальных движений, террористических организаций и рабочих объединений. Акты саботажа во время передвижения войск, подрывы царских поездов, а также забастовки протестующих железнодорожников заставили царское правительство еще глубже осознать свою зависимость от нового средства сообщения и власти тех людей, которые отвечали за функционирование транспортной системы.

К тому же власти вынуждены были довольно быстро признать, что их политические противники также умели использовать места железнодорожной системы как сцену, где разворачивается борьба против самодержавного порядка. Подпольные организации распространяли по железной дороге запрещенную литературу и выстраивали с помощью модерной инфраструктуры сеть нелегальных политических кружков. Они тоже извлекали выгоду из транспортно-технического освоения страны для своих политических целей, воздействуя своей деятельностью на трансформацию социально-пространственных структур империи. И в этом отношении тоже железная дорога стала символом прибытия Российской империи в эпоху модерна. Транспорт на паровой тяге, задуманный и превозносимый лояльными планировщиками движения как инструмент для усиления правительственной власти в самой большой континентальной империи на земле, с другой стороны, дал толчок к мобилизации и усилению тех общественных и политических сил, которым было суждено в результате привести самодержавную власть к ее крушению.

Путешествующий царь и империя

Когда австрийский предприниматель Франц Антон фон Герстнер 6 января 1835 года ходатайствовал перед Николаем I о концессии на строительство железнодорожной сети в Европейской России, он подчеркивал в своей записке, что новые пути сообщения явятся также и средством реализации власти. Герстнер пророчествовал, что после постройки железной дороги указы российского императора будут достигать городов и окраин страны в самое короткое время. Таким образом империя срастется в одно интегрированное и уменьшенное в восприятии пространство власти.[]См. об этом подробнее здесь в разделе 1.1. Действительно, строительство железнодорожной (и телеграфной) сети через всю страну начиная с 1850-х годов привело к устойчивому изменению структуры политической коммуникации между царским правительством в Санкт-Петербурге и представителями имперской власти и в провинции, и на окраинах империи. Сети современной инфраструктуры позволили не только быстрее передавать приказы из столиц местным представителям центральной власти (и рапорты в обратном направлении). Строительство железной дороги открыло правителям еще и новые пространства действия, внутри которых можно было относительно быстро передвигаться от одного пункта страны до другого и таким образом реализовывать «власть через присутствие» в различных местах имперского пространства в еще большей мере.[]Об этой фигуре интерпретации см.: Baberowski J. Vertrauen durch Anwesenheit. Vormoderne Herrschaft im späten Zarenreich // Idem, Feest D., Gumb Ch. (Hrsg.) Imperiale Herrschaft in der Provinz. Repräsentation politischer Macht im späten Zarenreich. Frankfurt a.M., 2008. S. 17–37.

Представляется весьма примечательным, что именно Александр II, на царствование которого выпало строительство первой железнодорожной сети в Российской империи, сделал дальние путешествия по своей стране важной составной частью собственного символического «сценария власти». Также с именем Александра II связано первое в истории железных дорог покушение террористов на железнодорожный состав, случившееся в ноябре 1879 года, в результате которого царь, однако, не пострадал. Не позднее крушения императорского поезда у селения Борки в октябре 1888 года, едва не стоившего Александру III и императорской семье жизни, в правительственных кругах обострилось понимание того, что сам вопрос безопасности и телесной неприкосновенности путешествующего царя в эпоху железных дорог стоял полностью иначе. Изменения структур социальных пространств, имевшие столь серьезные последствия для членов династии Романовых во второй половине XIX века, лучше всего описываются через коэффициент напряжения между новыми свободными пространствами мобильности власти, с одной стороны, и новым качеством опасности для тела и жизни путешествующего правителя — с другой.

Фактически уже Александр III — в отличие от своего отца — использовал, лишь в ограниченном масштабе, этот инструмент символической и/или репрезентативной власти. Также и Николай II обращался — невзирая на протяженные путешествия по стране и за границу — к железной дороге более для бегства в свои воображаемые исторические миры, чем для установления контактов с людьми в собственной стране. Хотя железная дорога открыла последним трем правителям Российской империи совершенно новые возможности: через собственное присутствие символически маркировать территорию как пространство своей власти, — создание инфраструктурной сети парадоксальным образом внесло значительный вклад также и в дело увеличения дистанции (в политическом и пространственном отношении) между российским самодержцем и его подданными.

Путешествия как властная практика

Царь Николай I, давший свое согласие на строительство обеих первых железнодорожных линий империи — из Санкт-Петербурга в Царское Село и Павловск и из Санкт-Петербурга в Москву — вопреки совету своих министров, относился, как и следовало ожидать, к первым пассажирам, воспользовавшимся услугами транспорта на паровой тяге.[]О первой поездке Николая I на поезде в Царское Село 3 ноября 1836 г. см.: Фролов А. И. Вокзалы Санкт-Петербурга. С. 24. О первом рейсе императора по дороге Петербург–Москва в августе 1850 г. см.: Штукенберг А. И. Из истории железнодорожного дела России. Т. 49, ч. 17. 1886. С. 115–121; Haywood R.M. Th e Beginnings. Р. 390; Blackwell W.L. Th e Beginnings. Р. 315 f. Поскольку, однако, ни одной другой железнодорожной линии к моменту его смерти в 1855 году не было закончено, строительство железных дорог не оказало продолжительного влияния на властные практики этого правления. Его преемникам на российском троне, поощрявшим, сколько возможно, строительство транспортно-технической инфраструктуры империи, были уже весьма по сердцу новые возможности географической мобильности. В отличие от своего отца Александр II поддерживал в политике стиль, подчеркивавший баланс интересов между конкурирующими социальными группами империи, а также образ нерасторжимого единства между царем и его народом. В этом гласном «сценарии власти» многочисленные и зачастую продолжительные путешествия по стране, предпринимавшиеся Александром II во время его царствования, имели определяющее значение.[]Wortman R. Rule by Sentiment; Idem. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. From Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. Abridged one-volume paperback version. Princeton (N.J.), 2006. P. 180–212, 230–232. См. изд. на рус. яз.: Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 2: От Александра II до отречения Николая II / Пер. с англ. яз. И. А. Пильщикова. М., 2004. С. 45–46, 89–134, 135–184, 185–222. Царь-реформатор много раз за время своего правления приезжал в Москву, в 1855 году посещал Новороссию и театр военных действий в Крыму, а в следующем году отправился в Финляндию и Польшу.

В 1858 году во время продолжительных поездок по Северной и Центральной России он старался убедить дворянство поддержать грядущую отмену крепостного права, а затем, в 1862 году, прилагал усилия к тому, чтобы установить прочные отношения с местным правящим слоем в Тверской, Новгородской и прибалтийских губерниях.[]О поездке Александра II в Новгород в 1862 г. см.: Майорова О. Бессмертный Рюрик. Празднование тысячелетия России в 1862 г. // Новое литературное обозрение. 2000. № 43. С. 137–165. Александр сознательно использовал эти поездки как агитационные в их собственном качестве и при этом заботился о том, чтобы столичные и провинциальные газеты подробно сообщали о его встречах с представителями различных социальных групп. Прилагая усилия к тому, чтобы собственный народ воспринимал его как монарха более близкого, гуманного и беспокоящегося о благополучии всех людей, царь, очевидно, следовал избранному им в качестве образца президенту Французской республики и (с 1852 года) императору Наполеону III, превратившему издавна известный ритуал путешествия правителя в новую и самостоятельную форму политической пропаганды в эпоху железных дорог и набирающей силу массовой коммуникации.[]О поездке правителя как «орудии пропаганды» Наполеона III см.: Kulstein D. Napoleon III and the Working Class. A Study of Government Propaganda Under the Second Empire. Los Angeles, 1969. P. 69–76; Ménager B. Les Napoléon du people. Paris, 1988. P. 145–150; Truesdell M. Spectacular Politics. Louis-Napoleon Bonaparte and the Fête Impériale, 1849–1870. N.Y., 1997. P. 163–172. О влиянии политического стиля Наполеона III на Александра II см.: Wortman R. Rule by Sentiment. Р. 747. Новой и оригинальной чертой, которая отличала поездки Луи-Наполеона Бонапарта, был их (явный) «демократический» характер: в отличие от правителей прежних времен, в своих помпезных поездках преимущественно ставивших себе целью инсценировать союз владыки и дворянства, этот монарх искал контакта со всеми группами населения и представал заботящимся о благе всех подданных правителем и «нейтральным» посредником в конкурирующих интересах.[]Уортман подчеркивает, что уже предшественники Александра II (Екатерина II, Александр I и Николай I) предпринимали длительные поездки по своей стране. Однако эти поездки, согласно Уортману, не имели преимущественной цели распространить определенный образ правителя. См.: Wortman R. Rule by Sentiment. P. 745. Несмотря на это, Уортман в другом месте называет Екатерину II «первым русским правителем, использовавшим церемониальные возможности поездок, показывавших попечение монарха о своих подданных и их демонстративное одобрение ее забот» (Wortman R. Scenarios of Power. 2006. P. 58 (см. рус. пер.: Уортман Р. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I /Пер. с англ. яз. С. В. Житомирской; Под ред. И. А. Пильщикова, Т. Н. Эйдельман. М., 2002. С. 168). История монарших путешествий при Екатерине II достаточно хорошо исследована. О легендарной поездке императрицы в Крым в 1787 г. см., например: Griffi ths D.M. Catherine II Discovers the Crimea // JGO. Bd. 56. 2008. Heft 3. S. 339–348 (см. рус. пер.: Гриффитс Д. М. Екатерина II открывает Крым // Он же. Екатерина II и ее мир: Статьи разных лет / Пер. с англ. Е. Леменевой и А. Митрофанова: Ред.-сост. М. Лавринович, И. Федюкин. М., 2013. С. 369–385); Ibneyeva G. Catherine Discovers the Volga Region // Ibid. P. 349–357. Эти черты отличают также и церемониальные поездки Александра II по его империи.

Рекомендуем по этой теме:
113326
Промышленная революция

В этих до самых мелочей распланированных ознакомительных поездках наследники престола знакомились с условиями той или иной местности и репрезентировали себя региональным элитам как будущих монархов. Царевичи в этих путешествиях должны были «видеть и быть увиденными».[15 ]The Letters of Tsar Nicholas and Empress Marie. Being the Confi dential Correspon dence Between Nicholas II, Last of the Tsars, and his Mother, Dowager Empress Maria Feodorovna / Ed. E.J. Bing. London, 1937. Р. 57. Поездки по местам культуры Италии, Франции, Англии и немецких земель, а также ко дворам западных правителей служили в качестве последних «штрихов» к образованию наследников, а также способом поддерживать отношения с европейскими дворами. Одни лишь родственные связи между Романовыми и западными аристократическими домами — по крайней мере со времен Павла I все престолонаследники брали в жены невест из немецких или датских аристократических родов — в XIX веке стали причиной оживленного движения членов российской правящей династии на Запад. Сюда же относятся заграничные поездки российских монархов на встречи с правителями или на мирные конференции, а также поездки во время войны к местам вооруженных конфликтов.[16 ]О встречах правителей в XIX в. см.: Paulmann J. Monarchenbegegnungen in Europa zwischen Ancien Régime und Erstem Weltkrieg. Paderborn, 2000. В мирное время ежегодные военные маневры, торжественные открытия памятников, а также императорские охоты служили регулярными и повторяющимися поводами для отъездов самодержца и его семьи из Санкт-Петербурга.[17 ]Об истории императорской охоты в России см.: Кутепов Н. И. Великокняжеская и царская охота на Руси: В 3 т. СПб., 1896–1902. О XIX столетии см.: Зарин А. Е. Царские развлечения и забавы за 300 лет. Л., 1991 (репринт издания 1913 г.). С. 34–41; Карцов Г. П. Беловежская пуща. 1382–1902. Минск, 2002. Наконец, императорская фамилия с середины XIX века каждое лето оставляла столицу на несколько недель, чтобы в поездках за границу или в царской крымской резиденции в Ливадии отдохнуть от будничной придворной жизни в Петербурге.[18 ]О Ливадийском летнем дворце в Крыму см.: Зарин А. Е. Любимые местопребывания русских государей. М., 1913. С. 126–127; Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина, 1860–1862 / Изд. Л. Г. Захарова. М., 1999. С. 144–145.

Теоретически, путешествия, а также модели мобильности каждого из российских императоров поддаются полной реконструкции — день за днем, год за годом вплоть до самой мелкой детали. Полнота дошедшей до нас информации о мотивах, целях и течении многочисленных поездок царей показывает, что каждая поездка того или иного монарха в то или иное место внутри страны или за границу представляла собой событие, вызывавшее общественный интерес. Это в особенности касалось ознакомительных и презентационных путешествий царевичей, а также церемониальных поездок царей внутри собственной страны.[19 ]Так, например, читатели столичных газет могли ежедневно узнавать о том, когда император, а также члены императорской семьи планировали выехать из столицы, а также в каком месте в настоящий момент находится тот или иной член правящей династии. Во время этих поездок происходило детальное инсценирование, расписание которого было тщательно согласовано с представителями царской власти на местах. Губернские и уездные власти придавали значение тому, чтобы местности, которые монарх, один или с семьей, пересекал, были празднично украшены, а высоких гостей по их прибытии приветствовали военный караул и множество достойных и лояльных представителей населения. Обязательной частью ритуала встречи по русской традиции было вручение хлеба-соли на роскошно украшенном серебряном блюде. Прибывшим дамам, как правило, вручали на вокзале букеты цветов. С 1830-х годов местные комитеты, организовывавшие прием высоких гостей, исполняли официальный царский гимн Боже, царя храни и приветствовали монархов громкими повторяющимися криками «Ура!».

Моменты встречи монархов с местным населением, а также личное появление правителя или наследника престола в провинции имели важнейшее значение для создания ментальных карт (mental mapping) и восприятия России как интегрированного пространства власти. Говоря о символическом значении королевских поездок в Средние века, Клиффорд Гирц убедительно заключает: «Когда короли путешествуют по своей округе, появляясь на публике, посещая праздники, раздавая награды, обмениваясь подарками, или бросая вызов соперникам, они обозначают ее округу почти физически как часть себя».[20 ]Geertz C. Centers, Kings, and Charisma. Refl ections on the Symbolics of Power // Idem. Local Knowledge. Further Essays in Interpretive Anthropology. N.Y., 1983. P. 121–146, цит. p. 125 («When kings journey around the countryside, making appearances, attending fêtes, conferring honours, exchanging gift s, or defying rivals, they mark it as almost physically part of them». — Пер. в тексте М.Л.). В этом же направлении размышлял уже Георг Зиммель: Simmel G. Der Raum und die räumliche Ordnung der Gesellschaft. 1908. S. 757–760. Также и в XIX столетии любое место в Российской империи маркировалось и репрезентировалось вовне как составная часть собственного властного пространства царя через его присутствие. Физическое присутствие монарха или престолонаследника и сообщения об этом событии в местной и столичной прессе за одну ночь превращали провинциальные города в центры, к которым было приковано внимание имперской политики.

Во время своих поездок члены династии «репродуцировали и изменяли» не только пространственный порядок империи. Одновременно они проектировали (и подтверждали) порядок имперского общества непосредственно на месте.[21 ]Sperling W. Der Aufb ruch in die Provinz. S. 159. Когда решался вопрос о том, кто войдет в организационный комитет, который будет приветствовать путешествующего монарха в момент его прибытия, а также о том, кто будет стоять рядом с высоким гостем или же, наоборот, будет исключен из церемонии, социальные иерархии внутри местного общества заново организовывались, верность вознаграждалась «близостью» к правителю, а нелояльность, напротив, наказывалась удаленностью (или даже отдалением).[22 ]Именно на периферии империи особенно остро стоял вопрос о том, какие социальные, конфессиональные и этнические группы могут выставить своих представителей в оргкомитет для встречи царя, или о том, как должна быть организована иерархия среди различных представителей. Так, например, в 1864 г., во время путешествия через Дюнабург, Александр II принял депутацию крестьян-староверов, в то время как в Вильне, на обратном пути, он отказал польским дворянам в просьбе принять их посольство. Это решение было нацелено на то, чтобы поощрить лояльное поведение крестьян во время Январского восстания 1863 г. и «наказать» «предательство» польского дворянства. См.: Татищев С. С. Император Александр Второй. Его жизнь и царствование. Т. 1. М., 1996. С. 568–569; Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина, 1863–1864. M., 2003. С. 445; Муравьев М.Н. «Готов собою жертвовать». Записки графа Михаила Николаевича Муравьева об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нем мятежа. 1863–1866 / Под ред. К. В. Петрова. М., 2008. С. 178–179.

С продвигавшимся строительством железных дорог и возраставшим использованием членами правящей династии новых средств сообщения церемонии приветствия и проводы путешествующих монархов все более видоизменялись в местах имперской железнодорожной сети. Таким образом, платформы и крытые перроны страны во второй половине XIX века превратились в значимые сцены саморепрезентации самодержавного правления.[23 ]См. отчет Третьего отделения о восторженной встрече царевича Александра 6 февраля 1878 г. на одном из вокзалов Санкт-Петербурга: ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3а. Д. 860. Л. 1–1 об. Во время многочисленных поездок российских монархов по собственной стране люди в провинции регулярно занимали свои «зрительские места» вдоль соответствующих линий железной дороги и толпами устремлялись на вокзалы, чтобы хотя бы одним глазком увидеть «царя-батюшку», когда правитель прибывал с визитом в тот или иной город или же его паровоз заправлялся там топливом и водой.[24 ]О том, как множество людей встречало Александра II вечером 17 мая 1861 г. на вокзале Николаевской железной дороги, см.: Воспоминания генерал-фельдмаршала графа Милютина. 1860–1862. С. 102. Описание встречи с Николаем II на вокзале Малой Вишеры в марте 1912 г. железнодорожным рабочим Иваном В. Волынкиным см.: Goehrke C. Russischer Alltag. Bd. 2. S. 288. Герке цит. по: Волынкин И.В. «События идут своим чередом». Дневник простого человека // Источник. Документы русской истории. М., 1993. С. 45–54. В правление Александра II простой народ, если повезет, мог даже вовлечь ожидающего на перроне царя в небольшую беседу.[25 ]Сцены такого рода наблюдал народник Михаил Фроленко в Орловской губернии в 1870-е гг. См.: Фроленко М. Начало народовольчества // Каторга и ссылка. М., 1926. № 3 (24). С. 17–26, здесь с. 21.

Однако для большинства людей путешествующий монарх оставался во время его поездок по провинции лишь удаленным явлением. Даже на генерала Ханса Лотаря фон Швейница, бывшего в середине 1860-х годов военным уполномоченным Пруссии в Санкт-Петербурге, императорский поезд Александра II произвел «очень странное» впечатление, «когда он, излучая свет, оснащенный со всей возможной роскошью, скользил через оцепеневшую, невозделанную, обитаемую немногими оборванными людьми глушь».[26 ]Schweinitz H.-L. von. Denkwürdigkeiten des Botschaft ers General v. Schweinitz. Bd. 1. Berlin, 1927. S. 187.В восприятии западного дипломата поезд российского правителя не приближал царя к его подданным. Напротив, он был скорее очень выразительным символом тех миров, которые в действительности отделяли монарха от «его» народа. При взгляде на царя «несчастные жители» «деревянных изб» осеняли себя крестом и глядели вслед «дворцу на колесах», «роскошь которого на какой-то миг бросала отсвет сотен свечей на их нищету».[27 ]Ibid. S. 187.

Чем больше регионов Российской империи с 1860-х годов присоединялись к пусть медленно, но растущей железнодорожной сети, тем чаще новое средство сообщения использовалось Александром II и другими членами правящей семьи для перемещений по своей стране. Со своих первых лет железнодорожные общества, в большинстве своем управляемые частным капиталом, поняли, что для парков их подвижного состава требуются роскошно оснащенные вагоны-салоны, которые можно было бы при необходимости предоставить в распоряжение высокородных пассажиров за соответствующее вознаграждение.[28 ]См.: Муро С., Франк Р. фон. Карманный альбом подвижного состава. Однако стандартизация режима императорских поездок по российским железным дорогам произошла лишь в 1870-е годы.[29 ]Правила о поездах, употребляемых для проезда Высочайших особ по железным дорогам (утверждены императором 10 октября 1878 г.) см.: Систематический сборник действующих на русских железных дорогах узаконений. Т. 1. С. 342–345, а также: Сборник министерских постановлений. Т. 3. 1888. С. 364–367. Так, например, еще в 1874 году не без трений осуществлялась коммуникация между железнодорожной администрацией и губернскими властями во время запланированной поездки одного из членов императорской семьи: в октябре этого года Министерство путей сообщения указало руководству всех соответствующих железнодорожных обществ на то, что следует всегда информировать губернаторов о предстоящем проезде «высочайшей особы» или одного из высокопоставленных лиц.[30 ]Об уведомлении начальников губерний о проезде по железным дорогам Высочайших Особ и высших сановников. Циркуляр техническо-инспекторского комитета железных дорог № 6087 от 18 октября 1874 г., а также № 7460 от 31 декабря 1874 г., цит. по: Систематический сборник действующих на русских железных дорогах узаконений. Т. 1. С. 341–342. См. также: Сборник министерских постановлений. Т. 2. 1877. С. 133. «Беспорядки» во время движения императора по российским железным дорогам в это время заставили императора повторно обратиться в связи с этим к министру путей сообщения. См., например: О мерах для обеспечения порядка при поездках Высочайших Особ по железным дорогам. Циркуляр техническо-инспекторского комитета железных дорог № 1200 от 28 февраля 1874 г., цит. по: Там же. С. 99. Это указание демонстрирует, что инструмент «власти через присутствие» во времена ускорившейся царской мобильности мог лишь в том случае полностью срабатывать, если местные власти были заранее проинформированы о предстоящей поездке монарха или высших чиновников. Только тогда они могли сделать соответствующие приготовления и послать делегацию для встречи указанных персон.

Однако дьявол таится в деталях даже при единообразном маркировании протяженной территории как гомогенного пространства власти. Так, например, Министерство путей сообщения в июле 1876 года довело до сведения руководства всех железнодорожных обществ, что большинство вокзалов страны во время проезда царского поезда обычно украшены флагами, не имеющими «по своим цветам или расположению цветов значения [официальных] русских флагов…».[31 ]О флагах, коими предоставляется украшать станции железных дорог при проезде Высочайших Особ. Циркуляр техническо-инспекторского комитета железных дорог № 4001 от 29 июля 1876 г., цит. по: Систематический сборник действующих на русских железных дорогах узаконений. Т. 1. С. 342. Руководствам обществ указывалось поднимать во время путешествия «высочайшей особы правящего дома» только те флаги, которые отвечали приведенным образцам. Также пришлось научить простых служителей вокзалов в момент проезда члена династии или одного из сановников построиться на платформе и приветствовать высоких гостей по единому стандарту.

Так, например, министр путей сообщения Посьет в сентябре 1879 года во время инспекционной поездки столкнулся с тем, что в момент его прибытия на один (неназванный) вокзал некоторые служители сняли свои форменные фуражки, а другие лишь приложили руку к козырьку головных уборов.[32 ]Циркуляр техническо-инспекторского комитета железных дорог № 313 от 9 января 1880 г., цит. по: Тимофеев Л. А. Обязанности жандармской железнодорожной полиции. С. 1049. Министр, стремившийся, очевидно, унифицировать все эксплуатационные процессы на железных дорогах по военному образцу, обеспокоился тем, чтобы срочно сформулировать соответствующее распоряжение, которое бы отрегулировало правильное приветствие сановника в каждом месте российского железнодорожного пространства. В соответствии с этим распоряжением от 9 января 1880 года каждый член императорской семьи мог отныне ожидать, что во время поездки на каждом вокзале его/ее будут приветствовать одетые в униформу железнодорожные служащие, делающие три шага вперед, прикладывая правую руку к козырьку своих фуражек.[33 ]Приказ Министерства путей сообщения № 86 от 12 июля 1911 г., цит. по: Там же. С. 1049–1050.

От этих инсценированных встреч между царем и подданными кругами расходились послания для разных групп населения. Обитатели столиц, а также иностранные наблюдатели, следившие за ходом действия в прессе или комментировавшие официальные сообщения, могли, таким образом, заново представить себе топографию Российской империи, «маркировав» на своих ментальных картах места, ценность которых возрастала в результате посещения лицом из правящей фамилии. Для членов местных обществ на первом месте стояло, скорее, подтверждение или же преобразование социальной иерархии, отражавшееся в составлении комитета по приему гостей. Наконец, сам император или престолонаследник был важным воспринимающим субъектом во время встреч такого рода. Из частной корреспонденции последних трех монархов на российском троне известно, что встречи с представителями «простого народа» всегда воспринимались как подтверждение глубокой связи между правителем и подданными. Так, например, Александр II сообщал 16 августа 1858 года в письме из Костромы своему брату, великому князю Константину Николаевичу:

Путешествием нашим мы доселе чрезвычайно довольны. Нас повсюду принимают с невыразимым радушием, доходящим иногда, можно сказать, до безумия, в особенности в Ярославле и здесь, так что страшно показываться на улице.[34 ]Переписка императора Александра II с Великим князем Константином Николаевичем. Дневник Константина Николаевича / Изд. Л. Г. Захарова и Л. И. Тютюнник. М., 1994. С. 65. О поездке Александра в Кострому см. также: Материалы для истории упразднения крепостного состояния помещичьих крестьян в России в царствование императора Александра II. Берлин, 1860. Т. 1. С. 370–371; Татищев С. С. Император Александр Второй. Т. 1. С. 275; Wortman R. Scenarios of Power. 2006. P. 208 f.

Для адресата этого письма, ответившего Александру из Стрельны 19 августа, не было ни единого сомнения в том, что такой прием со стороны «доброго православного народа» можно интерпретировать лишь как выражение неразрывной «привязанности» «нашего народа» «к своему Белому Царю».[35 ]Письмо Константина Николаевича к Александру II от 19 августа 1858 // Переписка императора Александра II с Великим князем Константином Николаевичем. С. 66.

Также и в официальных сообщениях о символических поездках императора или престолонаследника настойчиво повторялся образ глубокой связи между «царем и народом», которая якобы проявлялась во время встреч между правителем и подданными. Это отчетливо видно на примере сообщения о представительской поездке Александра Александровича (с 1881 года — Александра III) и его жены Марии Федоровны, совершенной в 1869 году. Первый этап поездки из Москвы до Нижнего Новгорода наследная чета преодолела на поезде. На этом пути вокзалы, где императорский поезд делал остановки, а также открытые площадки вагона, в котором ехали цесаревич и цесаревна, служили сценами имперской саморепрезентации. На своем пути в Нижний царский поезд останавливался почти на каждой станции, где его в эйфории приветствовало население. Придворный репортер записал в протокол, что их высочества во время остановок выходили на платформу своего вагона,

Рекомендуем по этой теме:
467
Общество и государство

…так что народ мог видеть Их свободно; но любо было посмотреть на этих зрителей, видеть эту массу здоровых, довольных лиц, сияющих всеми чертами, и слышать этот любезный русскому сердцу громовой привет народа Царю и Царскому Дому. Конечно, если есть в мире хор без фальшивной ноты, то здесь можно его услышать. Русская душа, народная душа радуется. В живом лице Царя и Сына Царского, она себя узнает и видит, — и слышит жизнь и судьбу свою.[36 ]Путешествие Государя наследника Цесаревича и Государыни цесаревны в 1869 году. М., 1869. С. 3–4. См. также отчет об этом путешествии цесаревича Николая Александровича, скончавшегося в 1861 г.: Путешествие Государя наследника цесаревича в 1861 году. СПб., 1861 (перепечатка из Северной пчелы), а также: Бабст И.К., Победоносцев К. П. Письма о путешествии Государя наследника цесаревича по России от Петербурга до Крыма. СПб., 2010.

Встречи наследной пары с представителями «народа» происходили на всех железнодорожных станциях всегда по одной схеме. И в Павловском Посаде, и в Коврове, и в Вязниках, и на станции Новки «представители сословий» выходили навстречу высоким гостям с хлебом-солью. Городские головы или председатели земств приветствовали гостей «простыми речами», которые, «выразительно сказанные внятным, звучным голосом, пришлись по сердцу всем, кто их слышал».[37 ]Там же. С. 47. Крайне подозрительно власти смотрели на случаи, когда помимо членов правящей династии с восторгом встречали на вокзалах других лиц, интересных публике. Когда Лев Толстой, недавно отлученный от церкви за критические нападки на нее в своих сочинениях, в 1901 г. отправился на лечение в южные районы империи, на вокзале Харькова его встречали 7000 почитателей. Следующие возможные встречи того же рода

правительство пыталось сорвать, сохраняя в тайне маршруты передвижения писателя. См.: Nickell W. Th e Death of Tolstoy. Р. 63, 123.