Совместно с Издательством Института Гайдара мы публикуем отрывок из книги «После метода: беспорядок и социальная наука» профессора факультета социологии Открытого университета (Англия) Джона Ло, посвященной критике методов и политики социальных наук и необходимости их переизобретения с учетом того, что они не только позволяют описывать социальную реальность, но и участвуют в ее создании.

…орудия труда существуют только по отношению к смесям, которые они делают возможными или которые делают возможными их. Стремя влечет за собой новый симбиоз человека и лошади, каковой, одновременно, влечет за собой новое вооружение и новые инструменты. Орудия труда неотделимы от симбиозов или слияний, определяющих машинную сборку Природа-Общество. Они предполагают социальную машину, отбирающую их и принимающую в свой «phylum»-общество определяется собственными слияниями, а не орудиями труда. Сходным образом в своем семиотическом или коллективном аспекте сборка отсылает не к продуктивности языка, а к режимам знаков, к машине выражения, чьи переменные задают употребление элементов языка. Эти элементы достойны самих себя не более, чем орудия — себя.

Жиль Делез и Феликс Гваттари. Тысяча плато: капитализм и шизофрения

Высказывание, в противоположность утверждению, включает мир, находящийся в определенном состоянии… Тем самым, конструкция — это не исходящее от ума или общества представление о вещи, объекте, положении дел, а вовлеченность определенного типа мира в определенную разновидность коллектива.

Бруно Латур. Предисловие: Шибболет Стенгерс

Устройства записи и реалии

В октябре 1975 года молодой французский философ приехал в Институт Солка в Сан-Диего. Его звали Бруно Латур. Позднее он напишет, что «ничего не смыслил в естественных науках», а уровень его английского языка был «очень слаб». Около двух лет он наблюдал за работой эндокринологов Института, а затем совместно с социологом науки Стивом Вулгаром написал об этом книгу — Лабораторная жизнь. Она вышла в 1979 году и вместе с несколькими другими работами способствовала появлению нового исследовательского поля — этнографии науки.

На протяжении этой книги мы будем внимательно наблюдать за этнографами во время их посещений научных лабораторий, клиник, больниц, религиозных церемоний и заседаний совета директоров. Также мы будем вести наблюдение за социальными (и другими) исследователями, когда они на практике производят знание. О чем говорит нам этнография науки? Ответ состоит в том, что этнография позволяет нам увидеть относительную неупорядоченность практики. Она смотрит по ту сторону официальных подходов к методу (как правило, очищенных и обнадеживающих), чтобы попытаться понять зачастую извилистые пути, которыми следует производство знания в исследовании. Важно, что этнография науки не видит необходимости в строгом разграничении между естественными науками, медициной, социальными дисциплинами или любыми другими вариантами исследования. Подобные разграничения бесполезны в ситуации беспорядочной смеси познавательных практик, открываемой этнографией. Она также стремится обнаружить непрерывности между естественными и социальными науками. Физики могут иметь собственные инструменты, но это в равной степени относится и к социологам. Многое из того, что мы узнаем о практике естественных наук, приложимо и к социальным.

Таким образом, первый тезис Латура и Вулгара таков: то, что они назвали «племенем ученых», не слишком сильно отличается от других племен. Ученые имеют культуру. У них есть верования и практики. Они работают, сплетничают и беспокоятся о будущем. И каким-то образом из своей работы, из своих верований и практик они производят знание, научное знание, отчеты о реальности. Как они это делают? Как они производят знание?

Обычно этнографы науки до некоторой степени конструктивисты: они утверждают, что научное знание конструируется в научных практиках. Это вовсе не означает, что оно конструируется учеными. Мы увидим, что научные практики включают (и предполагают) инструменты, архитектуру, тексты, т. е. целый ряд участников, простирающийся далеко за пределы множества людей. Но процесс построения научного знания — это и вопрос активности. Он требует работы и усилия. Аргумент состоит в том, что неверно представлять, будто природа запечатлевает свою реальность прямо в тех, кто ее изучает, при условии, что они просто отбросят в сторону свои предрассудки. Картина науки, представленная Мертоном, неверна. Но тогда каким образом создается эта конструкция?

Этнографы по-разному отвечают на данный вопрос. Однако Латур и Вулгар, которым я здесь следую, рассматривают его в материальном аспекте. Они не назвали бы себя «материалистами», так как не считают, что все в конечном счете может быть объяснено в материальных терминах. Тем не менее их внимание обращено прежде всего на материальность — на физический состав лаборатории и его архитектурную организацию. Например, лаборатория имеет химическую и физиологическую секции, в ней расположены рабочие столы и печатающие устройства, занятые преимущественно работой с документами. Далее Латур и Вулгар говорят о пути движения материалов. Энергия, деньги, люди, химические реактивы, животные, инструменты, оборудование и разнообразные документы входят в лабораторию. В то же время люди, различные тексты, возможно, инструменты вместе с мусором и отходами из нее выходят. Если рассматривать лабораторию как систему материального производства, ее главным продуктом являются тексты. И они очень дорогостоящие: в ценах 1979 года они стояли около 30.000 долларов каждый. Несомненно, сегодня эта цифра оказалась бы значительно выше.

Если лаборатория Солка — это система материального производства, то как тогда различные ее материальные ресурсы превращаются в тексты? Латур и Вулгар прослеживают этот процесс при помощи нескольких шагов. Шаг первый: они замечают, что «рабочий стол выступает центром нашей производственной единицы». На рабочем столе расположены тексты двух видов: с одной стороны, это тексты, появившиеся в лаборатории извне (например, научные статьи или книги), с другой — тексты, произведенные внутри самой лаборатории. Но откуда берутся последние? Ответ следующий: они производятся тем, что Латур и Вулгар называют «устройствами записи».

И это второй шаг их аргументации. Устройство записи — это система (часто включающая машину, но к ней несводимая) для производства записей, или следов, из материалов, принимающих различные формы:

устройство записи — это любой элемент или специфическая конфигурация элементов, способная преобразовывать материальную субстанцию в числовые данные или диаграмму, непосредственно используемые одним из членов лабораторного пространства.

Например, устройство записи может начать с крыс. Они будут принесены в жертву для получения экстрактов, которые поместят в небольшие тестовые пробирки. Затем данные тестовые пробирки будут размещены в машине (например, детекторе радиации), которая преобразует их в массив цифр и записей на листе бумаги. Предполагается, что эти записи имеют прямое отношение к «исходной субстанции».

В этой точке, на третьем шаге, происходит нечто интересное. Латур и Вулгар, утверждают, что процесс производства следов отходит на задний план:

Так конечная диаграмма или кривая становится центром обсуждения свойств субстанции. Промежуточная материальная активность и все аспекты зачастую длительного и дорогостоящего процесса заключаются в скобки в дискуссии о том, что значат полученные числовые данные.

Аргумент состоит в том, что материальность процесса оказывается стертой. (Возможно, поэтому «конструктивизм» зачастую ошибочно рассматривается как концепция исключительно человеческой активности.) Ибо то, с чем впоследствии производятся манипуляции, это не крысы как таковые и даже не полученные из них экстракты. Скорее, это кривые, выведенные из числовых данных, полученных соответствующими устройствами записи. Именно кривые сопоставляются на рабочих столах исследователей.

Четвертый шаг этой истории — процесс разделения, обнаружения и именования:

Образцы мозгового экстракта подвергаются ряду разделений. Для этого используется какой-нибудь закрепляющий материал (например, гель или промокательная бумага) в качестве селективного фильтра, препятствующего смещению образца мозгового экстракта… В результате этого процесса образцы преобразуются в большое количество фракций, каждая из которых может быть тщательно изучена на предмет интересующих физических свойств. Результаты записываются в форме нескольких пиков на миллиметровой бумаге. Каждый из этих пиков представляет одну из выделенных фракций, которая может соответствовать … отдельной химической субстанции… Для того, чтобы установить наличие этой субстанции, фракции возвращаются в физиологическую секцию лаборатории для повторного анализа. Путем наложения результатов последнего анализа на результаты предыдущего очищения, можно увидеть частичное совпадение одного пика с другим.

Если это совпадение может быть воспроизведено, то о фракции начинают говорить как о «субстанции» и дают ей имя.

Этот момент очень важен. Латур и Вулгар говорят нам: именно более или менее устойчивые сходства между кривыми позволяют ученым утверждать, что они изолировали «субстанцию». Именно относительные сходства последовательно полученных кривых позволяют работающим в лаборатории назвать нечто «субстанцией». В противоположность этому «ускользающие и мимолетные» субстанции, о которых свидетельствуют появляющиеся и исчезающие кривые, называются «артефактами» и игнорируются.

Хотя в чем-то их язык необычен, и они, конечно, увели нас в сторону от эмпиризма, но, то, что Латур и Вулгар говорили нам до сих пор, не так уж удивительно. А вот на следующем шаге мы действительно встречаемся с неожиданным:

Центральное значение материальной организации [лабораторных устройств записи] заключается в том, что ни один феномен, о котором говорят исследователи, не может без нее существовать. Например, без биоанализа нельзя было бы сказать, что субстанция существует. Биоанализ — это не просто средство получения некоторой независимо данной сущности. Биотест конституирует конструкцию субстанции.

«Без биоанализа нельзя было бы сказать, что субстанция существует». И это не просто манера речи. Опять же:

Дело не только в том, что феномены зависят от определенного материального инструментария. Скорее, феномены полностью конституируются материальным устройством лаборатории. Искусственная реальность, описываемая исследователями в терминах объективной сущности, в действительности была сконструирована при помощи устройств записи.

И это их пятый шаг: конкретные реалии конструируются конкретными устройствами записи и практиками. Позвольте мне подчеркнуть это: реалии конструируются. Но не людьми, а в практиках, ставших возможными благодаря сетям элементов, образующим устройство записи, а также сетям, внутри которых данное устройство записи функционирует. «Реалии, — говорят Латур и Вулгар, — попросту не существуют без соответствующих устройств записи». Они также утверждают, по крайней мере, имплицитно, что подобные устройства записи (и даже в большей мере их конкретные продукты) являются тщательно разработанными и объединенными в сеть сборками, которые более или менее неопределенны, более или менее способны удерживаться вместе и до некоторой степени ненадежны.

Очевидно, что данный способ рассмотрения научного исследования отклоняется как от общепринятых, так и от философских подходов к пониманию природы реальности и способов ее познания. Конечно, этот способ не является эмпирическим: Мертон, наряду со многими другими, предполагает, что существует внешняя реальность определенной формы, ожидающая открытия — мы лишь должны найти к ней правильный подступ. Но не нужно быть эмпириком, чтобы почувствовать: это хорошая интуиция. Подобное представление лежит в основании гораздо более разработанных подходов к науке, например, различных версий реализма. Но что значит утверждать обратное, а именно: что реальности конструируются в сетях практик, включающих в себя устройства записи и их контексты? Что значит утверждение «без биоанализа нельзя было бы сказать, что субстанция существует»? Это загадки, которые оставляют нам Латур и Вулгар, и они являются центральными для аргументации данной книги.

Точка зрения: перспективистский взгляд на реальность

Линейная перспектива. Историки искусства рассказывают нам, что она, известная античности и утерянная в Темные Века, была вновь открыта в начале XV века флорентийским архитектором Филиппо Брунеллески. В сущности, Брунеллески задавал себе следующий вопрос: возможно ли создать изображение здания, которое выглядело бы в точности как само здание? Его ответ, полученный в результате остроумного эксперимента с зеркалом, был «да, возможно». При должном прилежании изображение и в самом деле может воспроизвести пропорции своего объекта. Полученная система линейной перспективы позднее была развита и формализована еще одним архитектором Ренессанса Леоном Баттистой Альберти в его трактате Della Pittura, вышедшем в 1435 году. Он сообщал своим читателям, что заниматься искусством или наукой — значит думать о картине как об окне, через которое смотришь в направлении того, что должно быть нарисовано. Или, лучше, думать о ней как об изначально прозрачном экране, сквозь который может быть увиден внешний мир.

Но как это сделать? Альберти делает два шага. Первый шаг состоит в том, чтобы вообразить существование зрительных линий, исходящих от мира за окном/экраном, проходящих через экран и достигающих глаза художника. Если художник может отметить точку, где зрительные линии проходят через экран по пути к его глазу, то он с успехом может воспроизвести любой объект внешнего мира. Рельефная трехмерная реальность по ту сторону фигуративного окна преобразуется в двумерную репрезентацию. Таким образом, первый шаг состоит в том, чтобы вообразить зрительный конус, начинающийся или заканчивающийся в глазу. Зрительные линии, заканчивающиеся или берущие свое начало в глазу, веером расходятся через фигуративное окно к объектам в мире за этим окном.

Рекомендуем по этой теме:
6822
5 книг об этнометодологии

Второй шаг — это изобретение того, что обычно называют «точкой схода». Главный вопрос здесь в том, как наилучшим образом сохранить пропорции объектов внешнего мира, когда они преобразуются в репрезентацию на двумерной поверхности. Альберти предлагает нам вообразить второй конус, другой веер. Но на этот раз вместо схождения в глазу художника, он сходится по ту сторону картины/окна, в середине зрительного поля, в дальней точке на горизонте, расположенной прямо напротив глаза художника. Это точка, в которой сходятся грани объектов реального мира, находящиеся под правильными углами к картине/экрану. В целях облегчения написания картины этому художнику нужно нарисовать этот второй конус, изобразить его на двумерной поверхности картины/экрана.

Какую форму он принимает? Он становится набором линий, расходящихся из одной точки на поверхности. Это и есть точка схода. Ее расположение фиксировано, поскольку здесь линия, проходящая через центр двух созданных конусов (один сходится в точке схода вовне, в мире, а другой — здесь, в глазу художника) проходит сквозь поверхность картины/окна.

Данное теоретизирование только малая часть истории. Правила линейной перспективы были разработаны в самом конце XIV века итальянскими художниками. Историки искусства, такие как Норманн Брайсон, показывают, что и в самом деле потребовалось несколько поколений, чтобы новая техника прочно вошла в репертуар художников Ренессанса. Частично это объясняется доступностью иных мощных традиций репрезентации, например, модели всевидящего Божественного Ока и символизма, добавляемого к различным изображаемым чер- там природы или тела (gesture). Тем не менее новая техника вела к таким сильным репрезентациям, как «Обручение Девы Марии» Рафаэля (1504 г.).

Пять допущений о реальности

Чтобы осмыслить истории о лаборатории Солка и западном перспективизме, я должен говорить о «реальности», о том, что есть, и о том, чего нет вовне, в реальном мире. Мне нужно заняться тем, что философы называют «метафизикой» или «онтологией». Онтология — это часть философии, изучающая то, что есть или что может быть. Философы говорят о метафизике, когда размышляют о непроверяемых и зачастую неявных допущениях, упорядочивающих опыт. С философской точки зрения, мы все работаем в терминах до некоторой степени непроверяемых метафизических (и онтологических) предпосылок. И это не проблема: здесь нет выбора! Но меня интересуют те предположения о реальности, которые делаются в этих двух историях, и особенно то поразительное заключение Латура и Вулгара, согласно которому отдельные реалии конструируются в наборах практик, включающих специфические устройства записи. В то же время меня интересует и то, почему эта мысль для нас удивительна.

Чтобы разобраться с этими вопросами, мне хотелось бы выделить допущения, которых представители европейско-американской культуры склонны придерживаться, когда они (в действительности — мы) мыслят о том, чем заняты в мире ученые, социальные исследователи или обычные люди. Иными словами, когда мы мыслим о реальности, о том, что есть, об онтологии.

Прежде всего (и это допущение наиболее общее), оказывается, что наш опыт во многом (если не полностью) организован вокруг интуиции, что там вовне есть реальность — за пределами нас самих. Заметьте, что если мы допускаем это, то не связываем себя с чем-то очень специфическим. На самом деле, я сформулировал данное положение в манере одновременно слишком общей и расплывчатой. Это «вовне» может принимать разные формы. Давайте думать о нем как о «примитивной» или «изначальной» версии реальности и говорить о нем просто как о там-вовне, или внешнем. Но для большинства евро-американцев (во всяком случае, на протяжении большей части времени) чувство реальности, носителями которого они являются (мы являемся), оказывается гораздо более нюансированным. Что же оно в себя включает? Вот некоторые дополнительные предположения.

Большинство из нас, думаю, неявно предполагают, что эта внешняя реальность обычно независима от наших действий и в особенности от наших восприятий. Обратите внимание, что данное положение (я назову его приверженностью «независимости») не тождественно допущению там-вовне, или внешнего, в его изначальной, примитивной форме. Как я отметил, внешнее, по крайней мере в принципе, может переживаться как более тесно связанное с нашими восприятиями, как более зависимое от них, чем это обычно имеет место в европейско-американской культуре. Я говорю «обычно», так как существуют направления современной науки (например, квантовая механика), в которых реальность рассматривается как тесно связанная с любой попыткой ее измерить.

Другое, до некоторой степени родственное, допущение здравого смысла состоит в том, что внешняя реальность возникает до нас, она нам предшествует. Опять же, данное положение не тождественно примитивной приверженности внешнему. Это ее возможная версия или детализация, но можно представить и альтернативы, например теологию или метафизику, в которой внешнее возможно лишь в отношении к познающему и разумному существу или же в отношении к набору методов, позволяющих обнаружить и постичь данную реальность. Варианты подобной точки зрения (обычно квалифицируемые как философский идеализм) время от времени обсуждались в западной метафизике. Но кроме, наверное, некоторых физиков в их профессиональной жизни, евро-американцы, как правило, не воспринимают вещи таким образом. Такой вариант внешнего, предполагающий, что оно предшествует нам, я буду называть «предшествованием».

Следующее допущение здравого смысла: внешняя реальность имеет множество определенных форм или отношений, или образована ими. И снова, это положение не содержится непосредственно в примитивном подходе к внешнему. Скорее, оно выступает в качестве его возможной операционализации или ее варианта. Можно, например, жить в мире, в котором все, что происходит, оказывается смутным, рассеянным, неопределенным, текучим, ускользающим и/или неразрешимым — и принимается в качестве такового. И хотя социальный мир иногда воспринимается таким образом, европейско-американский эмпирический опыт обычно так не работает. Он опирается на допущение, что мир более или менее конкретен, ясен, определен, определим и разрешим. Конечно, мы можем мечтать и воображать, двигаясь по смутным и неопределенным тропам, но это не имеет никакого отношения к реальности. Индивиды и группы могут иметь неясные и туманные (или просто ошибочные) представления о характере мира. Наши методы постижения мира могут оказаться слаборазвитыми, искаженными или сами по себе расплывчатыми. Но все это обычно рассматривается как провал тех, кто пытается получить правильное знание, а не как свойство самого мира. Данное положение я буду называть допущением «определенности».

Еще одно допущение здравого смысла сводится к тому, что мир является общим, совместным. Он везде один и тот же. Это положение также не следует из примитивного подхода к внешнему.

Различные индивиды, группы и культуры могут существовать в разных мирах.

Можно представить себе множество вариантов реального (это не тождественно множеству точек зрения на одну и ту же реальность). Эта возможность применительно к контексту социальной жизни иногда рассматривается, может быть, несколько метафорически: разные люди живут в разных «социальных мирах». Тем не менее, за исключением части физиков, это вовсе не обычное европейско-американское представление о физическом или в конечном счете социальном мире. Последнее привержено принципу «единственности».

Легко представить себе другие возможные формы или характеристики реального. Соблазнительно, к примеру, подумать о постоянстве как следующей категории. (Остаются ли процессы или объекты в целом теми же самыми, пока не подверглись возмущению? Большинство евро-американцев ответят утвердительно.) Другая возможная черта, к которой я еще вернусь в конце книги, это пассивность (в европейско-американской версии реальное, как правило, «расколдовано» и видится пассивным). Еще одна характеристика реального (хотя, возможно, она во многом выполняет ту же работу) — универсализм. Но остановимся. На данный момент этого исходного списка достаточно, так как он позволяет провести различие между:

a. перспективизмом Альберти;

b. пониманием Латуром и Вулгаром научного исследования в лаборатории Солка;

c. представлением ученых о своей работе (которое, вероятно, не слишком отличается от мертоновского);

d. нашим возможным удивлением тому выводу, который сделали Латур и Вулгар.

Начнем с перспективизма Альберти. Следовать ему значит следовать всему списку черт. Внешнее? Конечно. Перспективизм опирается на строгое различие между наблюдателем и наблюдаемым. Независимость? Хотя перспектива на протяжении по крайней мере пятисот лет была для западных художников инструментом творчества и воображения, все же главная проблема (вспомните Брунеллески) состояла в том, чтобы найти способы представления внешнего мира. Предшествование? Опять же, вспомним Брунеллески: перспектива должна представлять пред-существующий мир. Это предполагает, что мир уже есть вовне и ждет, чтобы его изобразили. Определенность? Снова да. Важно, что аппарат перспективизма артикулирует самую конкретную и точную версию того, что значит быть определенным. Система перспективы — это проекция, основанная на предположении, что мир является евклидовым пространством и что это пространство заполнено представимыми объектами, обладающими евклидовыми объемами. Заниматься наукой или искусством значит открывать и следовать правилам, позволяющим переносить трехмерные объемы на двумерную поверхность. И, наконец: единственность? И вновь да. Линейная перспектива имеет собственную трактовку единственности мира.

Если пространство является евклидовым и заполнено объемными телами, то отсюда следует, что из различных точек нам будут открываться разные виды или перспективы. В то же время, поскольку правила эксплицитны, они обеспечивают проекцию единичного объекта трехмерного мира из нескольких перспективных точек зрения. Поэтому перспективизм решительно привержен не только специфической версии определенности, но и своеобразному, основанному на пространстве варианту единственности. Знание мира укоренено в субъекте.

Но достаточно о перспективизме. Его вариант внешнего весьма своеобразен. А как насчет ученых в Лаборатории Солка? Взгляните на следующий отрывок из разговора двух ученых этой лаборатории, приводимый Латуром и Вулгаром в «Лабораторной жизни»:

Дитер: Есть ли структурная связь между меланостимулирующим гормоном и бета-липотронным гормоном?

Роза: Как известно, у этих гормонов есть общие компоненты. … Мог бы ты ожидать, что в синаптосоме обнаружатся протеолитические ферменты?

Дитер: Конечно.

Роза: Хорошо, это давно известно?

Дитер: Ну… И да и нет. Есть статья Харрисона, показывающая, что у них не получилось.

Как и любую другую беседу, этот диалог можно проинтерпретировать по-разному. Прямолинейное прочтение предполагает, что Роза и Дитер, как и художники эпохи Альберти, принимают все пять характеристик реальности, рассмотренные выше. Примитивное внешнее? Да. Меланостимулирующий гормон и бета-липотронный гормон — внешние сущности, появляющиеся в разговоре. Независимость? Да. Каждая из этих структур рассматривается как имеющая свойства, независимые от верований, идей и практик научного сообщества. Предшествование? Да. Гормоны существуют до всякой попытки их познать. Определенность? Конечно. О том и речь. Предполагается, что меланостимулирующий гормон, бета-липотронный гормон и протеолитические ферменты имеют определенные свойства. Трудность, с которой борются Роза и Дитер во второй части диалога, не ставит это допущение под вопрос. Сомнение у ученых вызывают, скорее, конкретные свойства ферментов. И, наконец, единственность? И снова — да. Меланостимулирующий гормон — это объект. Единичный объект, который можно сравнить с бета-липотронным гормоном. Он не является и не может быть разным в разных местах.

Таким образом, Роза и Дитер разделяют набор допущений о реальности, который очень схож с допущениями евклидова перспективизма. Единственное различие состоит в способе обнаружения определенности и единственности. В перспективизме он определяется в геометрически пространственных терминах, в то время как в эндокринологии — в химических.

А что же Латур и Вулгар? Как насчет их оценки научных практик и их контринтуитивного заключения о том, что отдельные реалии не существуют без множеств практик, включающих устройства записи и сети, внутри которых они локализованы? Чтобы ответить на эти вопросы, нам нужно вернуться в лабораторию Солка.

Хинтерланд

Латур и Вулгар настаивают: наука связана с манипуляцией записями и утверждениями. Как я уже отмечал, рабочий стол ученого в лаборатории Солка, столь важный для научного производства, завален текстами. Одни из них возникают из лабораторных устройств записи, другие появляются в лаборатории извне — статьи, обзоры, препринты, написанные учеными где-то в другом месте. Аргумент состоит в том, что тексты собираются вместе и сталкиваются друг с другом. Какова цель всего этого? Цель — произвести утверждения, имеющие авторитет и говорящие о внешнем мире.

Что представляют собой подобные утверждения? Латур и Вулгар делят их на ряд категорий. Некоторые из этих утверждений безусловны. Они просто описывают внешний мир без всякой оценки, например: «Рибосомные протеины начинают синтезировать пре-РНК вскоре после начала ее транскрипции». С ними тесно связаны утверждения, которые едва ли являются утверждениями в строгом смысле, так как принимаются каждым в качестве само собой разумеющихся. Они эксплицируются только для студентов и посторонних. Далее следуют утверждения (обычно, хотя и не всегда, менее авторитетные), которые включают то, что Латур и Вулгар называют «модальностями». Модальности — это условия, ограничения или контексты, обнаруживающиеся в тексте. Это могут быть отсылки к авторам или обстоятельствам, в которых было сделано утверждение:

Данный метод был впервые описан Пьеттой и Маршаллом. Если бы они имели более прочную репутацию, это сделало бы их утверждение более основательным.

Однако другие модальности стремятся подорвать убедительность утверждения:

Недавно Одель сообщил, что ткани гипоталамуса, если их выращивать в инкубаторе… увеличили бы количество тиреотропина.

Слово «сообщил» намекает на агностицизм в отношении данного утверждения, которое, следовательно, рассматривается как сомнительное. Однако другие модальности превращают утверждения в спекуляции или просто возможности; они еще более разрушительны:

Есть еще этот парень в Колорадо. Они утверждают, что получили прекурсор гистида… Я только что получил препринт их статьи.

В течение длительного времени ученые сравнивают утверждения разной силы, отбирают и сталкивают их друг с другом, стараясь создать безоговорочные утверждения. Эта практика схожа с процедурой сравнения кривых, произведенных устройствами записи. Мы видели, что если кривые соответствуют друг другу, то есть вероятность, что была открыта новая «субстанция». Теперь ей можно дать имя. То же самое и с отношениями между утверждениями и их модальностями. Подобия, наложения, повторения или положительные связи между утверждениями способствуют увеличению их авторитета. Если все идет хорошо, то становятся возможными высказывания, утверждающие безоговорочные тезисы о субстанциях и реалиях, связывающие, фиксирующие их и делающие их определенными. Но это не единственная возможность. На практике, говорят Латур и Вулгар, большинство утверждений являются модально ограниченными и неопределенными. Никогда не достигающая свободного от модальности существования, их «спекулятивная» жизнь относительно коротка. В лаборатории Солка:

цель игры состояла в создании как можно большего числа [безоговорочных] высказываний… перед лицом различных форм давления, наделяющих их модальностями и, тем самым, превращающих их в артефакты… цель состояла в том, чтобы убедить коллег отбросить все модальности в отношении данного утверждения.

Подобная манера выражения предполагает, что наука — это литературное упражнение. Она имеет дело с судьбой утверждений, взаимодействующих друг с другом. Это не совсем ошибочно, но может и ввести в заблуждение, так как важно, что наука — это не просто литературное упражнение. Естественные (и социальные) науки работают с высказываниями определенного происхождения. То есть, утверждения не парят в воздухе и не падают с неба. Они откуда-то появляются. Каждый может выдумать список пожеланий к характеру реальности, но без поддержки других утверждений или записей подходящего происхождения они далеко не пойдут. Таким образом, мы можем сформулировать следующее положение: для сохранения утверждения необходимо, чтобы оно основывалось на соответствующем хинтерланде и, возможно, вносило в него вклад. Но какова природа хинтерланда?

Для науки у нас уже есть частичный ответ. Часть хинтерланда утверждения образована связанными с ним утверждениями. Согласовано ли оно с ними? Оказывают ли они ему поддержку? Если ответ «да», то они усиливают авторитет этого утверждения. Но мы видели, что это только часть истории. Научные утверждения также в той или иной мере используют сеть или хинтерланды соответствующих устройств записи. Производят ли практики, в которые встроены устройства записи, изображения, которые могут быть сопоставлены и способны усилить друг друга? Если ответ «да», то авторитет утверждения растет. Если же ответ «нет», то утверждение входит в лимб упущенных возможностей. Это важнейший момент: именно характер хинтерланда и его практик определяет, что такое заниматься наукой или практиковать одну из научных дисциплин. Тогда в первом приближении наука — это активность, предполагающая одновременное сочетание широкой палитры соответствующих литературных и материальных сборок.

Наука — это координация подходящих и устойчивых хинтерландов.

Устройства записи: Латур и Вулгар осторожны в употреблении этого термина. Устройство записи может быть (хотя и необязательно) технологией или инструментом. В более общем виде устройство записи — это множество средств для нанесения меток, именования и счета. Это набор устройств для преобразования не подобных следу отношений в подобную следу форму. Это множество практик, изменяющих материальные модальности. В этом и состоит понимание Латуром и Вулгаром специфической материальности науки. Это процесс создания в экспериментальной и инструментальной среде особых видов отношений и преобразования их в следы. Вот почему они настаивают:

Мы не хотим сказать, что факты не существуют или что нет такой вещи как реальность. В этом смысле наша позиция не является релятивистской. Наша точка зрения состоит в том, что «там-вовне», или внешнее, есть следствие научной работы, а не ее причина. Вот почему мы хотим подчеркнуть важность распределения во времени.

Научные практики создают отношения. По мере создания отношений они также производят реалии. Именно поэтому Латур и Вулгар так интересуются распределением во времени. Вещи исходно неопределенны, а соответствующие реалии еще не созданы. Вот потом — да, определены и созданы. Это значит, что научная работа требует больших затрат сил и энергии и одновременно является ненадежной. Ее ненадежность, как правило, невидима для посторонних и очевидна для каждого, кто посещает лабораторию или знает о действительном функционировании науки. Как я уже отмечал, дела постоянно идут не так. Счетчик излучения не откалиброван, крысы больны, новые образцы сыворотки испорчены, поставки кислорода приостановлены. И даже (что, может быть, характерно) если все идет хорошо, эксперименты склонны производить следы, которые противоречат друг другу и скорее ослабляют, чем усиливают предполагаемые объяснения реальности. В океане неопределенности будущее реальности всегда под вопросом. В лаборатории чрезвычайно сложно выстроить устойчивые отношения. Очень трудно создать отношения, которые будут оставлять более или менее стабильные следы. Вот как Латур описывает свои неуклюжие действия в лаборатории:

Он должен был запомнить, в какую мензурку поместил дозу и сделать отметку, что, например, доза № 4 помещена в мензурку № 12. Но обнаружил, что забыл сделать запись о временном интервале. Он замер в замешательстве с наполовину наполненной пипеткой: сделал ли он отметку до действия или после? Очевидно, он не сделал запись о моменте, когда делал отметку! Он запаниковал и выжал содержимое пастеровской пипетки в мензурку № 12. Но теперь, возможно, в мензурке находится двойная доза. Если это так, то прочтение будет неверным. Он зачеркнул цифру.

Методические процедуры и тщательное ведение записей необходимы. Иначе работа, сделанная за день, будет потеряна. (Чтобы вы не подумали, что Латур был особенно неуклюж, добавлю, что и я совершал похожие небольшие промахи в ходе своих этнографических исследований лаборатории.) Таким образом, научные практики неизбежно текстуальны. Маркировка, именование, запись, оставление заметок — все это нацелено на слежение за вещами. Если эти процессы дают сбой, то и вся лабораторная работа терпит крах.

О ненадежности процесса производства устойчивых следов устойчивых реалий свидетельствует еще одна хорошо задокументированная черта лабораторной науки: на удивление сложно воспроизвести открытие, сделанное в одной лаборатории, — в других. Не редкость, когда утверждения, порожденные устройствами записи одной лаборатории, больше нигде не могут быть воспроизведены. Не является ли это поводом для подозрения? Не сомнительно ли новое утверждение о реальности? Ответ на оба этих вопроса: «да». Если одни утверждения не соответствуют другим, если не повторяются определенные паттерны, тогда подрываются реалии, о которых они сообщают. Все выглядит так, как если бы утверждения сообщали не о факте, а об артефакте. Но что это значит? Ответ: если создание фактов — это связанная с отношениями активность, т. е. вопрос сборки и тонкой настройки подходящих устройств записи, то в равной степени вероятно, что происходящее является провалом подобной настройки. Если все так, то, возможно, требуется более тщательная доводка приборов, новое и специальное оборудование, создание специальных опытных образцов (от этого сильно зависела лаборатория Солка), квалификация экспериментаторов и техников, компетентность штатного программиста. Если люди могут быть обучены или могут путешествовать, если может быть точно воспроизведена конкретная экспериментальная установка, а новое оборудование — построено, короче, если отношения одной лаборатории могут быть воссозданы в другой, то вызывающая сомнения реалия может быть воспроизведена. Латур и Вулгар прямо об этом пишут:

Мы никогда не наблюдали независимую верификацию утверждения, произведенного в лаборатории. Напротив, мы видели расширение некоторых лабораторных практик на другие области социальной реальности, например, клинику или промышленность.

Вот еще более определенно:

… если вы проводите то же испытание, то произведете тот же объект.

Если это невозможно, если «то же испытание» не проводится, то реалия исчезает в лимбе сомнительных модальностей.

Таково следствие из аргумента Латура и Вулгара. В противоположность европейско-американскому здравому смыслу, они говорят нам, что невозможно изолировать друг от друга: а) производство отдельных реалий; б) производство утверждений об этих реалиях; в) создание технических, инструментальных, человеческих конфигураций и практик, устройств записи, производящих эти реалии и утверждения. Все это производится вместе. Научные реалии приходят только вместе с устройствами записи. Без устройств записи и создаваемых ими утверждений и записей реалии не существуют.

Но что остается на долю «внешнего»? Мы видели, что Латур и Вулгар трактуют его «скорее как результат научной работы, чем ее причину». Но теперь следствия их аргумента стали яснее, и мы можем вернуться к списку черт «внешнего».

Независимость: независима ли внешняя реальность от наших восприятий и действий? Это зависит от того, что мы понимаем под «нашими восприятиями и действиями». Для индивидов или конкретных мест научного производства ответ в основном «да». Трудно представить себе обстоятельства, при которых мы могли бы воображать, воспринимать или осуществлять реалии индивидуально, или в своей работе. В этом смысле внешний мир независим от нас. Но коллективно и в долгосрочной перспективе ответ другой, так как отдельные реалии создаются множеством устройств записи и дисциплинарных практик естественных и социальных наук. То есть реальность не является независимой от аппаратов, производящих отчеты о реальности.

Предшествование: предшествует ли внешняя реальность нашим отчетам о ней? Опять же, как посмотреть. В общем, ответ «нет», не зависит. Реальность и соответствующие ей утверждения совместно производятся дисциплинарными и лабораторными аппаратами записи. Но в определенных обстоятельствах (а мы все постоянно находимся в определенных обстоятельствах) всегда имеется обширный хинтерланд уже работающих устройств и практик записи. Это значит, что уже производится в равной степени обширный хинтерланд утверждений и соответствующих им реалий. У реалий есть фон, или контекст, и на него невозможно закрывать глаза.

Определенность: является ли внешняя реальность множеством определенных форм и отношений? Ответ снова: и да и нет. Там, где утверждения взаимно подогнаны и усиливают друг друга, соответствующие объекты именуются и приобретают определенную форму. Если же это не происходит, объекты лишены имен и определенности. И хотя, как показывают Латур и Вулгар, цель игры — произвести определенные утверждения, соответствующие определенным реалиям, значительную часть времени научное исследование имеет дело с неопределенностью, смутностью, неразрешимостью. Пример: Латур и Вулгар описывают, как на протяжении семи лет, начиная с 1962 г., в вопросе о существовании и характере субстанции, интересовавшей эндокринологов лаборатории Солка и позднее получившей известность как ТРГ (тиреотропин-рилизинг-гормон), господствовала неопределенность. Эта субстанция демонстрировала неудовлетворительную с научной точки изменчивость: она была нечеткой, смутной, неустойчивой. Были сомнения в самом ее существовании. И только после 1966 г. стало возможным говорить о «ТРГ» как определенной субстанции, а ее химический состав превратился в твердое суждение только в 1969 г. Мораль этой истории в том, что порой вещи определенны, а порой — нет.

Единственность: является ли мир общим, существует ли единственная реальность? Для Латура и Вулгара ответ «да», но только после того, как разрешены разногласия, а утверждения о природе приобрели фиксированный, определенный и недвусмысленный характер. Прежде чем это произойдет, реальность не только неопределенна, но и, по крайней мере, во время научных разногласий, множественна. Множественность — продукт или эффект различных совокупностей устройств и практик записи (например, в разных лабораториях), производящих различные и конфликтующие утверждения о реальности. Но конечная точка — с трудом, но все-таки достижимая в науке — это единственная реальность и единственное уполномоченное множество устройств записи.

В итоге Латур и Вулгар несколько отдаляют нас от повседневных ожиданий европейско-американской культуры в отношении внешнего. Реальность и не является независимой, и не предшествует аппарату ее производства. Точно также она не является ни определенной, ни единственной, пока аппараты производства не займут свое место. Реалии создаются. Они — эффекты аппаратов записи. В то же время, благодаря тому, что есть такие аппараты, уже находящиеся на месте, мы живем в мире (и переживаем его), заполненном реальными и более или менее стабильными объектами.