Совместно с издательством «Наука» мы публикуем отрывок книги историка Вячеслава Козлякова «Московское царство», рассказывающей об истории Московского царства XVI–XVII веков.

Говоря о крестьянах, кажется, можно было бы лишний раз и не вспоминать, что речь идет о большинстве населения страны. Но обычно такие общие представления мешают изучению
истории. «Великорусский пахарь» (как назвал свою книгу о вековой истории крестьянства Леонид Васильевич Милов (1929—2007) долгое время не имел своей истории. Изучая российское общество XVI–XVII веков, Л. В. Милов выделил «два главнейших компонента механизма „выживания“ — община и система крепостного права».

Эволюция общины была значима на «микроуровне (волостная, деревенская община)», а крепостное право определяло «характер и структуру общества в целом». Понимание глубинных крестьянских чаяний позволило историку объяснить многие экономические процессы избавлением от контроля общины, а не классовой борьбой. Поэтому крестьянские переходы в его концепции связываются с укреплением частновладельческих прав на землю. Многочисленность крестьян и устойчивость их уклада повлияли на то, что исторические оттенки в восприятии крестьянской истории оказались не видны. Между тем утраченные в XX веке сложность и разнообразие типов крестьянского хозяйства восходят все к тем же временам Московского царства. Поэтому новейшие достижения историографии связаны с внимательным отношением к географической структуре расселения и особенностям крестьянского хозяйства и самоуправления, к ценностям жизни самих крестьян. 

Рекомендуем по этой теме:
Книги
5 книг о феодальной войне

Например, Елена Николаевна Швейковская раскрыла особенный «мир» северного крестьянства, рассмотрев семью и внутрисемейные отношения, крестьянский двор и «микромир» северной деревни, показала участие крестьян в земском самоуправлении, их взаимоотношения с воеводами и воеводскими «людьми». В ее книге о северной деревне рассмотрено празднование престольного праздника в Устюге Великом — памяти Прокопия Устюжского 8 июля, значение традиции общественного пира — «братчины». Очевидно, что устюжские крестьяне, жившие мирским устройством без всяких помещиков, отличались от рязанских крестьян, пахавших землю на мелких землевладельцев.

Сказывался «географический фактор», когда сама природа, реки, озера, леса и степи меняли привычки повседневной жизни крестьянства. Иногда это происходило на территории одного уезда, где одновременно встречались разные типы почв — от бедных суглинков до благословенного чернозема.  Долгое время, судя по этнографическим и фольклорным данным, существовали отличия в крестьянском костюме и диалектных особенностях речи. А крестьяне разных губерний (и даже уездов) вплоть до отмены крепостного права, попадая в крупные города, старались сохранять земляческие связи.

В советской историографии крестьян противопоставляли «феодалам» и писали о крестьянских войнах, ставя классовую борьбу выше всего остального. Однако, тщательно изучая документы по истории крестьянства, советские историки приходили к неизбежному пересмотру схематичных представлений о социальной структуре, задумывались о роли общинного и мирского устройства. Статус «черносошных», дворцовых, монастырских или владельческих крестьян тоже напрямую влиял на их положение, характер хозяйства, объем взимаемых налогов и податей. Давно было замечено, что не знавшие помещичьей зависимости свободные миры северного Поморья и крестьянские общины в центре государства существовали в совершенно разных условиях. А ведь надо еще учесть зависимость крестьян от статуса их владельца, архиерея или монастыря, боярина или мелкопоместного сына боярского. В богатых церковных и боярских вотчинах жилось легче, чем в поместьях уездных дворян. В одном случае крестьяне, а еще холопы — слуги и бобыли жили в крупных селах, управлявшихся приказными людьми, а в другом — в сельце, где был один «двор помещиков» да две-три избы его крестьян и людей.

Совсем не праздным является и вопрос: была ли собственность у крестьян? Изучение истории в классовой парадигме приучило к разговорам о постоянно укреплявшемся крепостничестве и эксплуатации крестьян. За этими формулировками полностью скрыта живая крестьянская история, условия хозяйствования, связанные иногда с необходимостью совместного выживания в периоды неурожаев и голодных лет. Побеги крестьян со всем своим имуществом, скотиной и иногда даже «свезенными» ими домами обычно трактуются как неоспоримое доказательство противоречий между крестьянами и помещиками. Но задумаемся, куда бежали крестьяне, могли ли они найти свободное место для поселения и получить статус вольных людей. Было только одно такое место — Дон, с которого, как известно, «выдачи нет». Но в этом случае крестьяне становились казаками и все равно подчинялись общим порядкам жизни на территории Войска Донского. В большинстве случаев «поиски лучшей доли» завершались в более крепких и экономически устойчивых боярских или монастырских владениях. То есть крестьяне, получив ссуду на обзаведение хозяйством, начинали работать на нового землевладельца, которому надо было еще уберечь таких недавно поселившихся на его земле крестьян от сыска беглых людей, длившегося от пяти до десяти лет.

Рекомендуем по этой теме:
Журнал
Главы | Крестьянский вопрос

Процесс закрепощения крестьян остается важнейшей научной проблемой для понимания основ существования Московского царства. Сложность состоит в том, что, сколько бы
ученые ни искали, указа о введении крепостного права найдено не было! Хотя известно примерное время, когда такая «закрепостительная» практика стала распространяться, начиная с 1592/1593 года. Сложилось две основных теории — «указного» и «безуказного» введения крепостного права. Известны и основные вехи, связанные с разрешением крестьянского «выхода» в 1601 и 1602 годах. Правда, этот указ, изданный в чрезвычайные времена начинавшегося голода в Русском государстве, обычно прочитывают неправильно. Речь в нем шла о переходе крестьян из владений служилых людей, имевших одинаковый чиновный статус. В крупные боярские вотчины, расположенные в Московском уезде, переход прямо запрещался. Но когда необходимо было спасать от голода себя и свои семьи, конечно, на такие детали мало кто обращал внимание. Крестьянские переходы, лишавшие мелких помещиков рабочих рук, привели к обеднению их хозяйств, превращению крестьян в «вольных» казаков и стали одним из главных оснований социальной розни, разлившейся в стране во времена Смуты. Потом, в 1630–1640-е годы, служилые люди еще долго требовали от «правительства» учесть их интересы и увеличить количество урочных лет, когда можно было сыскивать беглых крестьян. Отмена срока давности для сыска беглых крестьян произошла только с принятием Соборного уложения 1649 года. Оказалось, что в крепостническом порядке были заинтересованы рядовые служилые люди, не  имевшие других гарантий для устойчивого существования своих поместий, кроме «прикрепления» к ним крестьян.

Впрочем, для подавляющего большинства крестьянского населения и не требовалось никуда перемещаться. Для их «идентификации» и ранее действовала общая коллективная память тех мест, где они жили. В ранних актах сохранились сведения о том, как старики определяли, кому принадлежала та или иная земля и кто ее обрабатывал. В их памяти хранилась, условно говоря, и «паспортная информация» жителей округи. Письменных «паспортов» в Московском царстве не существовало, хотя у крестьян еще долго сохранялось право «отказа» и «поряда», регулировавшее их переходы. В отдельных случаях отпускные или выводные записи и памяти требовались в случае выхода крестьянок замуж за крестьянина другого владельца. Скорее всего, такие дела решались предварительно самими, жившими по соседству друг с другом, помещиками. Но в целом, по замечанию исследователя тяглых сословий Владимира Анатольевича Аракчеева: «В Русском государстве XV–XVI вв. только начал вырабатываться общегосударственный правовой статус крестьян, до середины XVII в. государство не обладало реальными инструментами для прекращения несанкционированного выхода крестьян».

Устойчивости пребывания людей на одном месте способствовало и отсутствие свободного передвижения по территории страны. В уездах существовала система поиска беглых крестьян и борьбы с разбойниками, представители местных крестьянских и посадских «миров» — сотские и десятские, обязаны были докладывать губным старостам о таких подозрительных чужаках. Когда передвигался торговый караван, за ним тоже осуществлялся контроль. Кроме того, купцы платили подати на перевозах и «мытах», «объявляя» также обо всех едущих с ними людях. Словом, одинокие путники или крестьяне, ехавшие на телеге с семьей, могли вызвать подозрение: не лихие ли это люди? Даже дети боярские, каждый год выезжавшие на полковую службу, предпочитали передвигаться или в сопровождении своих слуг, или целыми группами. Можно ли было отличить их «по одежке»? Конечно, вооруженный человек с луком или пищалью выделялся на дороге, однако особенного разнообразия в крое одежды и служебном «платье» тогда еще не существовало. Мундиры и костюмы, отличавшие офицеров и чиновников от простолюдинов, одетых в кафтаны и однорядки, появятся позднее.

Рекомендуем по этой теме:
Видео
17878 824
Крестьянство в крепостной России

Рядом с крестьянами, пахавшими пашню, жили и холопы — слуги в вотчинах и поместьях. Поступление на службу в холопы сопровождалось оформлением кабальных записей, служилых кабал и «явкой» этих документов в кабальные книги. В одном из указов царя Василия Шуйского по делам о холопах «прорвалась» примечательная фраза, обращенная к холоповладельцам: «…не держи холопа без кабалы ни одново дни; а держал безкабално и кормил, и то у себя сам потерял». Холопы могли выполнять и какие-то хозяйственные функции, они служили управляющими, обычными слугами и даже учителями в семьях помещиков. Кабальные холопы, оформлявшие долговую кабалу о службе во дворах землевладельцев, писали о себе, что они холопы такого-то человека. После смерти владельца они получали возможность освобождения, но не все ею пользовались. Немало в дворянских семьях было и послужильцев, служивших так давно, что уже одно это обстоятельство являлось доказательством их принадлежности своему владельцу.