Главы | Географические образы в первом пейзаже второго тома «Мертвых душ»

Сохранить в закладки
1640
20
Сохранить в закладки

Отрывок из книги филолога Инги Видугирите, посвященный влиянию литературного творчества Гоголя и идей немецкого романтизма на становление географии

Совместно с издательством «Новое литературное обозрение» мы публикуем отрывок из книги филолога Инги Видугирите «Гоголь и географическое воображение романтизма», посвященной зарождению принципов, которые легли в основу географической науки в России.

В истории интерпретации пейзажа второго тома «Мертвых душ» наметились два направления. С одной стороны, в силу поражающей зрелищности описания он соотносился с той или иной живописной традицией. Так, Р. Магуайр считал, что Гоголь здесь возвратился к своему раннему дистанцированному видению природы как произведения живописи, которое имело место в его украинских повестях. Одним из признаков такого видения исследователь считал удаленность субъекта от представляемой картины и вынесение точки зрения вверх. Последний прием, по мнению Магуайра, Гоголь заимствовал у барокко, для живописи которого характерны драматические взлеты и падения[]Maguire R. A. Exploring Gogol. P. 105, 327–328. К аналогиям с живописью в анализе данного пейзажа обратился и А. В. Крейцер, который обнаружил в нем воплощение свойственной иконописи обратной перспективы, выделил в нем два живописных слоя — средневековый и барочный, соотнес его структуру с принципами хогартовской «линии красоты» и сделал заключение о выраженной в нем идее софийной красоты природы[]Крейцер A. В. О «живописности» прозы Н. В. Гоголя // Гоголевский сборник / Под ред. С. А. Гончарова. СПб., 1994. Вып. 2. С. 39–52..

.

Однако у этого пейзажа, как и у других пейзажей второго тома, есть черта, которая не исчерпывается аллегорическим толкованием, — это географическая и ботаническая конкретика, отразившая стремление Гоголя наделить художественное пространство реальными географическими чертами. Как и в исторических украинских повестях, Гоголь создает географический пейзаж как один из аспектов российской действительности, к точному воспроизведению которой он стремился, продолжая «Мертвые души». Метафора земного рая построена на конкретном географическом содержании, которое не следует игнорировать, пробиваясь к многомерности смысла пейзажа.

Географическую составляющую пейзажа можно ощутить по геологическим и биологическим характеристикам горного массива, с которого начинается описание, и по ряду наименований растительного мира, который и по структуре напоминает перечисления пород деревьев, кустов и трав в ботанических справочниках. Тем более географическая основа пейзажа ощутима в его соотнесении с конспектом писателя из «Путешествия по разным провинциям Российской империи» П. С. Палласа. А. О. Смирнова-Россет вспоминала, что Гоголь восхищался познаниями Палласа в геологии и ботанике и был уверен, что с его «Путешествием…» он «точно проехался по России от Питера до Крыма»[]Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания / Изд. подгот. С. В. Житомирская. М., 1989. С. 69–70..

Гоголевский конспект охватывает все путешествие Палласа, описание которого начиналось с выезда из Петербурга, через Москву по Волге до Самары, далее в Сибирь до озера Байкал и на обратном пути заканчивалось зимовкой в Царицыне. По мнению Г. П. Георгиевского, опубликовавшего конспект Гоголя, и Г. М. Фридлендера, написавшего к нему комментарий в академическом Полном собрании сочинений писателя, этот проект был связан с собиранием фактографического материала для продолжения «Мертвых душ», но по ходу продвижения стал оформляться в новый замысел «живой географии России», о котором Гоголь писал в официальном письме в 1850 г.: «Нам нужно живое, а не мертвое изображение России, та существенная, говорящая ее география, начертанная сильным, живым слогом, которая поставила бы русского лицом к России» (XIV, 280)[]См. коммент. Г. П. Фридлендера: IX, 642.. В письме выражена надежда Гоголя, что книга, которая «зреет» вместе с «Мертвыми душами», выйдет с ними одновременно. Это письмо также свидетельствует, что Гоголь остался верен убеждениям юности о могуществе литературного слова и воображения в приобретении географического знания в виде картин («осталась бы в глазах»), а также сохранил верность методам географии Риттера, считавшего поверхность земли совокупностью местностей/ландшафтов:

только такой писатель, который умеет всякую местность со всеми ее красками поставлять так ярко выставить так живо чтобы она навсегда осталась в глазах, который, наконец, имел бы способность сосредоточить сочиненье в одно слитное целое так, чтобы вся земля от края до края со всей особенностью своих местностей, свойствами кряжей и грунтов врезалась бы как живая в память (XIV, 280).

С помощью гоголевского конспекта из Палласа можно с большой долей вероятности определить, «какая глушь и какой закоулок» (VII, 7) описываются в первом пейзаже второго тома «Мертвых душ»[]Упоминаемый в описании Гоголя балкон, с которого наблюдается пейзаж, возможно, возник на основе рассказов о симбирской усадьбе Языковых, господский дом в которой имел большой балкон с открывающимся великолепным видом. Об этом писатель мог знать от поэта Н. М. Языкова, а также от жившего в этом имении П. М. Языкова, с которым Гоголь переписывался и от которого получал интересовавшие его статистические и этнографические сведения. Переписка между Гоголем и П. М. Языковым утрачена, но полученная писателем информация сохранилась в записной книжке Гоголя 1841–1844 гг. Комментаторы второго тома «Мертвых душ» в Полном собрании сочинений считают, что в истории создания второго тома «заметкам Языкова вообще принадлежит немаловажное значение: знакомя Гоголя с средним Поволжьем, они придали соответствующий местный колорит не только доминирующему в уцелевших главах пейзажу, но и внесенным туда чертам быта, народной речи и т. д.» (VII, 427). Об этой же усадьбе рассказать Гоголю могла и сестра Языковых, жена А. С. Хомякова, Екатерина Михайловна, с которой писатель дружил в последние годы жизни и трагическая ранняя смерть которой, как считают, произвела на него настолько сильное впечатление, что стала одной из причин депрессии, уведшей его в могилу (см.: Манн Ю. В. Гоголь. Завершение пути: 1845–1852. М., 2009. С. 264–265). На сайте Ульяновского областного краеведческого музея им. И. А. Гончарова об усадьбе Языково сообщают: «В 1827 году в усадьбе Языковых был построен господский дом, являющийся типичным примером архитектуры эпохи классицизма. Известный симбирский историк и общественный деятель В. Н. Поливанов так описывает дом в начале XX века: „Сохранившийся в малоизмененном виде барский деревянный дом красиво господствует над окружающей местностью и с террасы его открывается обширный вид на соседние поля и перелески“» (см.: http://uokm.ru/usadba-istor.php; дата обращения: 30.04.2019).. Критерием поиска явились упоминаемые «меловые горы» с «проточинами и рытвинами» и река, которая, «верная своим берегам, давала вместе с ними колена и повороты». Можно предположить, что это место должно находиться на Волге, а в конспекте Палласа соотносимо с деревней Березовкой и селом Новодевичьим современной Самарской области, как раз в районе Самарской Луки и Жигулевских гор. В гоголевском конспекте Палласа читаем:

Деревня Березовка. Издали видны были высокие Жигулевские горы

Гребень мергельных и меловатых холмов вздымается по Волге, продолжаясь беспрерывно до Новодевичья. К западной степи распростирается сей гребень плоскими увалами, в коих везде еще показывается белый мергель, мел и глина.

16 мая. Новодевичье — большая слобода на берегу Волги между голых меловатых гор. Студеные ключи бьют из мергельного мелу прорывая глубокие рвы до самой Волги (IX, 296; курсив мой. — И. В.)

Вся серная гора обросла густым лесом, а подошва ее изрыта дождевыми ручьями (IX, 297).

Мотив реки — один из наиболее устойчивых в «Путешествии…» Палласа, что объясняется его маршрутами вдоль рек и изучением их берегов и окрестностей, а в процессе чтения создает впечатление плотной сети водных сообщений в России. В то же время лейтмотив меловых гор или холмов свойствен только описанию участка волжского бассейна у Жигулевских гор. Однако этим участком иконография пейзажа Гоголя не ограничивается.

Наиболее явным созвучием между пейзажем Гоголя и его конспектом из Палласа является сравнение горных вершин с крепостным валом. В конспекте из Палласа читаем: «Гряды камней стоят по горам в отвес прямо с востока и запада, имея вид развалин башней и крепостей. Известковый камень желтоват и пепеловиден, тверд» (IХ, 319; курсив мой. — И. В.). Ср. гоголевский пейзаж:

Как бы исполинской вал какой-то бесконечной крепости, с наугольниками и бойницами, шли, извиваясь, на тысячу слишком верст горные возвышения. Великолепно возносились они над бесконечными пространствами равнин, то отломами, в виде отвесных стен, известковато-глинистого свойства, исчерченных проточинами и рытвинами, то миловидно круглившимися зелеными выпуклинами, покрытыми, как мерлушками, молодым кустарником (курсив мой. — И. В.)

В сопоставляемых нами отрывках любопытно неожиданное для типичного научного дискурса Палласа метафорическое сравнение гор с крепостью, которое он, несомненно, позаимствовал из описаний Альпийского горного пейзажа западноевропейскими путешественниками, посещавшими Италию и опиравшимися, в свою очередь, на живописные образцы Ренессанса.

Но намного важнее то, что Гоголь здесь проявляет уникальную свободу в создании географического пейзажа: он сближает Жигулевские горы возле Волги с Уральским хребтом, визионерское впечатление от которого («развалины башней и крепостей») воспроизводит «Путешествие…» Палласа. Менее заметным, но географически парадоксальным является и упоминание рядом отвесных горных стен и миловидных круглых «выпуклин», описаниe флоры которых отсылает к путевым заметкам Палласа, относящимся к европейской части путешествия:

За рекой Клязьмой показываются вдали песчаные холмы с терновыми, можжевеловыми и другими кустами (IX, 280).

Дорога по горным увалам чрез густой мелкий лес. В смешеньи с другими кустами и деревами, илем, терновник, шиповник, листвица и молодой дубняк (IX, 295–296).

Ближе к Волге высокие то оброслые кустами, то голые холмы (IX, 296).

Из еще более отдаленного географического пространства приходит в пейзаж Гоголя последняя подробность — «меловые горы, блиставшие белизною даже и в ненастное время, как бы освещало их вечное солнце». Это описание напоминает изображение Алтайских гор в конспекте из Палласа:

Сверху Осиновой горы представляется грозный вид снежных Алтайских, называемых, по причине вечной белизны, белками. Видна оттоле другая гора фигуры конической, коея верх подобен великой каменной пирамиде, превышающей облака.

Сия гора так же, как и высокие ее сотоварищи казались еще страшнее от туч и дождевых облаков, которые, спускаясь в долины, снова поднимались к высочайшим верхам (IX, 339; курсив мой. — И. В.)

Сближение Алтая, Урала и Приволжья (ил. 3 на с. 267), надо полагать, происходит по тому же принципу, что и соединение флоры южного и северного регионов в гоголевском пейзаже, где идет речь о месте усадебного дома:

Искусственным насаждением, благодаря неровности гористого оврага, север и юг растительного царства собрались сюда вместе. Дуб, ель, лесная груша, клен, вишняк и терновник, чилига и рябина, опутанная хмелем, то помогая друг в росте, то заглушая друг друга, карабкались по всей горе, от низу до верху (VII, 8).

Образец садового искусства (т. е. искусственно созданного природного участка), каким является описанная возвышенность с усадебным домом в центральной части, на уровне всего пейзажа соответствует искусственному сближению географически удаленных горных массивов, которое рождает парадоксальный географический пейзаж фантазии.

Данное определение пейзажа восходит к исследованиям живописи Возрождения и обосновано близостью образов описываемой Гоголем картины к тому типу пейзажа, который был выработан в XVI в. художниками маньеризма. Именно для них существенными были «поднятая точка зрения, цепь скалистых гор, отдаленная перспектива реки и морское побережье»[]Clark K. Landscape into Art. London, 1952. P. 27., изображавшиеся на задниках исторических и библейских сцен, в календарях и в «Месяцах» с живописанием сезонных работ, на фоне портретов и в миниатюрах. Именно эта иконография ожила в слове Гоголя и является наиболее близким ему контекстом визуальной культуры.

Над материалом работали

Читайте также

Внеси свой вклад в дело просвещения!
visa
master-card
illustration