Один из парадоксов современной науки состоит в следующем: то, как разные дисциплины мыслят соотношение прикладного и теоретического знания, кажется, не  имеет отношения к самому содержанию знания. На первый взгляд, говоря о чем-то как о «прикладном» или «теоретическом», мы лишь производим некоторую конвенциональную номинацию, следуя логике своей дисциплины. Можно подумать, что основание этого различения лежит, скорее, в архитектуре социальных наук, нежели в характере производимых ими исследований.

Чем задается эта граница? На основании каких критериев наблюдатель (все равно «свой» или «чужой», «внутренний» или «внешний») отличает прикладное от теоретического? Есть ли вообще универсальные критерии подобного различения?[1]

Ответ на эти вопросы я начну с весьма тривиального утверждения: различение «прикладного»[2] и «теоретического» в социальных науках контингентно — в разное время граница между этими двумя территориями проходила в разных мирах и задавалась принципиально различными критериями, однако она всегда больше напоминала линию фронта, нежели контуры мирно сосуществующих поселений. В зависимости от критерия различения оппозиция «прикладное / теоретическое» может означать «английское / немецкое», «этнографическое / социологическое», «ангажированное / неангажированное» и т. п. Как показывает история наших дисциплин, границы «теории» и «практики» с легкостью находят опору в национальных, дисциплинарных, классовых или партийных границах (хотя, вероятно, никогда не сливаются с ними полностью).

Приведем пример. Когда в 1938 г. Мери Дуглас поступала в Оксфорд, «…ей было предложено проинтерпретировать притчу о „прядильщиках и ткачах“ Бальфура, где „прядильщики“ — собиратели информации — выступали скромными тружениками, делающими полезную работу в поле (намек на британскую эмпирическую антропологию), а „ткачи“ — те, кто из пряжи делает ткань теории — были представлены надменными и амбициозными (вроде германских этнологов). Правильный ответ на последовавший вопрос: кем ты хочешь стать — „прядильщиком“ или „ткачом“ — конечно же, подразумевал первое. Мери Дуглас дала тогда „неверный“ ответ…».[3] Граница теоретического и прикладного в этом нарративе задается как граница национальных традиций — британский эмпиризм vs. континентальное теоретизирование. Для нормального британского антрополога того времени интерес к теории выглядит не по-английски (чем отчасти объясняется позднее открытие работ Дуглас академическим сообществом).

Другое основание интересующего нас различения — границы дисциплинарные. Избыточная теоретичность отождествляется этнографами с пагубным стремлением социологии наспех собрать самую общую теорию всего на основе нескольких непроверенных фактов. Напротив, ползучий эмпиризм и отказ от фундаментальной теоретической работы социологи недвусмысленно отождествляют с этнографией. Такая междисциплинарная рознь служит основанием любопытных экспансий, в результате которых то этнография низводится до уровня одного из методов прикладной социологии, то социология вдруг оказывается избыточным теоретическим наростом на теле этнографических исследований.

Эту логику социального конструирования различий между прикладным и теоретическим знанием можно легко продолжить. Вспомнив как, например, политически ангажированные прикладные исследования противопоставляют себя высокой теории, заключенной в башне из слоновой кости и гордящейся своей аполитичностью (различение «прикладное / теоретическое» с опорой на политические демаркации). Удивительным образом в истории наших дисциплин чисто методологическая, казалось бы, граница прикладного и теоретического-то и дело связывалась с границами стран, дисциплин, политических сил и социальных институтов. Проецируя эту логику на интеллектуальный ландшафт современной России, мы должны были бы сказать, что граница теории и практики проходит где-то в районе Бологово. И хотя мало кто сегодня открыто согласится с подобным сведением чисто научного различения к социальным различиям, мы регулярно сталкиваемся с его побочными эффектами. Например:

— Когда аспиранту-этнографу с выраженными теоретическими амбициями предлагают «уйти в социологию и защищаться там»;

— Когда британский преподаватель социальной теории теряет позицию в немецком университете из-за «недостаточного философского образования»;

— Когда московский журнал отклоняет статью питерского социолога из-за «отсутствия глубокой теоретической проработки проблемы» и наоборот слишком московский текст отвергается петербургским сообществом «из-за недостаточного эмпирического обоснования сделанных выводов».

Логика социального конструирования различий предлагает нам беспроигрышный вариант ответа на поставленные выше вопросы: при помощи нехитрого набора территориальных, дисциплинарных, политических оппозиций («Москва / Питер», «социология / этнография», «правые / левые») в каждый конкретный момент конструируется нечто именуемое «теорией» и противопоставляется «практике».

Тот способ анализа, в котором демаркация «теоретического / прикладного» понимается как социально сконструированное различие, ущербен, но действенен. Ущербен, потому что будучи примененным к научному знанию, он легко сводит когнитивные отличия (обусловленные самим характером знания) к внешним социальным дистинкциям. Это излюбленный ход современной социологии науки, которая отождествляет «знание» и «общество».[4] Действенность такой логики объясняется простотой предлагаемых ею операционализаций — т. е. при желании можно определить социологию (ограничимся пока только ею) как сообщество социологов, задав границы и параметры описания, собрать массив социологических единиц, маркировав каждого как «теоретика», «прикладника», «скорее теоретика» или «скорее прикладника». Здесь социолог социологии выходит на оперативный простор: можно посчитать плотность связей между теоретиками и прикладниками, доказать, что теоретики ссылаются только на теоретиков, а прикладники — на прикладников, выявить их отношение друг к другу, составив перечень взаимных обид и т. п. Можно изучить пограничные случаи: например, что общего у всех институтов, руководители которых являются единственными легитимными теоретиками в своей организации (имеющими «моральное право» на теоретические высказывания), а остальные сотрудники — выраженными прикладниками. Наконец, хит сезона — стратификация прикладников и теоретиков, демонстрация того, что принадлежность к одному из двух лагерей определяет карьерные шансы, вероятность приращения символического капитала и статус в сообществе. Благодаря социологии науки мы больше не знаем, где точно проходят границы между прикладным и теоретическим знанием, зато мы знаем, что между сообществами прикладников и теоретиков границы есть — это границы кафедр, университетов, конференций, ассоциаций, институтов и журналов.

Нетрудно заметить, что если в притче о прядильщиках и ткачах предполагается как минимум функциональная взаимозависимость прикладников и теоретиков (при всей сложности их отношений друг с другом, кто-то все же должен делать ткань, причем ее невозможно сделать из себя самой), то для социолога социологии это допущение уже не является необходимым. Добавим к этому тот факт, что теоретики — в отличие от ткачей — с легкостью ткут ткань теории из нее самой. (Эту самореферентность теоретической работы хорошо описал Альфред Шюц.) Равно как и для прикладников теория не является чем-то практически значимым; два года назад на одном из семинаров факультета социологии ГУ-ВШЭ руководитель прикладной кафедры искренне призналась, что при подготовке «конкретных социологических исследований» социологическую теорию ей с успехом заменяют google и wikipedia.

Социология социологии, предлагающая мыслить науку как социальный институт, а различия в ней — например, интересующую нас демаркацию прикладного и теоретического — как различия социально сконструированные, на каком-то этапе приводит к любопытному парадоксу. Открывая путь прикладным исследованиям науки (вроде того, что мы описали выше), она дает асимметричное описание разграничения теории и практики. Это демаркация «прикладного» и «теоретического» с позиций прикладного. Различения, в которых наблюдатель-демаркатор (т.е. собственно тот, кто проводит границу) двумя ногами стоит на одной из различаемых сторон, всегда асимметричны. Границы резерваций, очерченные индейцами «изнутри», и границы резерваций, огороженные властями «извне» — это разные по своему смыслу границы.

Основное свойство асимметричных различений состоит в том, что вторая сторона находится в положении определяемого, но не определяющего. Известное теннисовское различение «Общины» и «Общества» асимметрично именно потому что его дают из «Общества» и на языке «Общества». Собственно, поэтому «Община» в нем определяется, по сути, от противного (хотя и желаемого). Пример другого асимметричного различения: мир повседневности и мир науки. Граница между ними видится по-разному со стороны науки и со стороны повседневности (точнее, со стороны повседневности ее не видно совсем, потому что операция проведения границ и возведения их к противоположностям — это прерогатива научного разума).

Таким образом, тот способ мысли, который предлагает нам социология науки, требует прикладного определения теории. И его не нужно долго искать: достаточно определить теорию как «производимые в сообществе теоретиков тексты», «жанр статей, публикуемых в журнале Х и Y», «фрагменты учебников, по которым учат студентов на кафедре Z», «все, что ассоциировано с именами классиков» etc., etc.

Возможна ли обратная асимметрия? Разграничение «теоретического» и «прикладного» со стороны теоретического и определение прикладных исследований «от теории»? Вполне. Эта операция теоретического определения роли и места прикладных исследований является элементом обязательной программы для всех теоретиков, занимающихся обоснованием социологического знания per se. Каждый из них (начиная с классиков) отталкивается от утверждений об эмпирическом характере социологии как «науки о действительности», после чего предлагает длинный перечень ограничений, призванных поставить на место и призвать к ответу конкретные социологические исследования. (Дальше других пошел в этом направлении Питер Уинч в своей работе «Идея социальной науки и ее отношение к философии»; неслучайно книга, выпущенная спустя полстолетия его последователями, называется «Нет такой вещи как социальная наука».[5])

Дабы не занимать позицию свободно парящего наблюдателя, я сразу же оговорюсь, что принадлежу к лагерю теоретиков и различение «теоретического / прикладного» меня занимает исключительно как различение теоретическое (как будто это не было ясно из предыдущего изложения). Я не верю в самостоятельную ценность прикладных исследований для науки (что не отрицает их ценности для народного хозяйства, государственного управления и повседневной жизни). Я также сомневаюсь в существовании «эмпирического материала» или «установленных фактов» как чего-то существующего вне теоретических допущений исследователя (сделанных имплицитно или эксплицитно). Обязательная к заполнению графа «практическая значимость исследования» не воспринимается иначе как повод для стеба. На мой взгляд, лучше всего относительную ценность теоретического и прикладного знания выразил Ирвинг Гофман, который в своем президентском послании к ASA так прокомментировал успехи американской социологии: «В действительности, нам следовало бы радоваться возможности обменять то, что мы успели произвести до сих пор на несколько по-настоящему хороших понятийных разграничений и холодное пиво»[6].

Эту «пятиминутку самообъективации» — выбивающуюся из основного текста и по жанровым и по содержательных характеристикам — я предпринял не только из-за желания внятно обозначить свою позицию в споре прикладников и теоретиков. Но еще и потому что в настоящий момент не существует позиции, которая позволила бы провести разграничение «теоретического» и «прикладного» как разграничение симметричное. Т.е., не занимая заведомо ангажированной позиции теоретика или прикладника. Определением практики и теории занимаются либо практики, либо теоретики — нет языка описания, который позволил бы различить два этих когнитивных региона, не прибегая к логике одного из них. Те, кто говорят, что они «и теоретики, и прикладники» в каждый конкретный момент времени являются либо прикладниками, либо теоретиками. Те же, кто отсылает к абстрактной методологии социальных наук как некоторой «третьей силе», способной сначала внятно разграничить теорию и практику, а затем выстроить мост между ними, просто не замечают глубокого раскола внутри самой методологии, разорванной надвое эпистемологией и методикой.[7]

Апелляция к методологии как альтернативе сугубо «практической» или сугубо «теоретической» логике демаркации воспроизводит мораль старого анекдота о школьном автобусе в ЮАР. Водитель, заявивший, что апартеиду необходимо положить конец и прекратить отделять черных от белых, предложил родителям выкрасить своих детей в зеленый цвет. После чего рассадил светло-зеленых на передние сиденья, а темно-зеленых — на задние.

Итак, зафиксируем две проблемы, связанные с различением «прикладное / теоретическое»:

1). Это различение неизбежно проводится как асимметричное (сделанное с одной из сторон различения и наделяющее одну из сторон априорной значимостью).

2). Это различение определяется как социально сконструированное, выражающее интересы, диспозиции и установки сообщества самих прикладников и теоретиков.

Было бы неверно связывать тезис о социальной сконструированности различий между теорией и практикой исключительно с «практическим» определением интересующей нас границы. Теоретики, разводящие теорию и практику, регулярно определяют ее как чистый и незамутненный социальный конструкт. Видимо, тезис об асимметрии и тезис о социальной сконструированности не стоит рассматривать как однозначно взаимосвязанные.

Тем не менее, эта связь есть. То обстоятельство, что внутри научного мира отсутствует позиция, позволяющая разграничить теорию и прикладные исследования симметричным образом (не становясь ни на одну из сторон различения и не наделяя ни одну из них приоритетом) — т. е., по сути, мета-позиция демаркации — является прочным основанием редукции этой границы к границам социальным — границам стран, традиций, институтов, дисциплин и политических партий. До тех пор, пока подобная позиция отсутствует, граница между «теорией» и «практикой» будет рассматриваться как прямая производная от социальных, а не содержательных различий.

[1] Даже если мы насильственно ограничим понимание «универсальности» таких критериев пределами одних лишь социальных наук.

[2] Конечно, правильнее было бы говорить о триаде «теоретическое — эмпирическое — прикладное». Но различие прикладного и эмпирического в данном контексте мы выносим за скобки.

[3] Баньковская С. П. Мери Дуглас. In Memoriam // Социологическое обозрение. 2007. Т. 6. № 3. С. 118.

[4] См., например, Куш М. Социология философского знания: конкретное исследование и защита // Логос. 2002. № 5-6(35).

[5]Hutchinson P., Read R., Sharrock W. There is no such Thing as Social Science. Ashgate Publishing Limited, 2008.

[6] Гофман И. Порядок взаимодействия // Теоретическая социология: Антология  / Пер. с англ., фр., нем., ит. Сост. и общ. ред. С. П. Баньковской. М.: Университет, 2002. С. 104

[7] Кажется, мало, что изменилось со времен Талкота Парсонса: «Обдумывая, как ответить на приглашение профессора Тернера принять участие в данном коллективном труде, я счел целесообразным попытаться в общей форме высказаться относительно известной истины о том, что для соответствия требованиям науки теория должна быть не только достаточно согласована с эмпиричес­кими фактами, но и иметь достаточное обоснование в том, что чаще всего мы называем философской позицией. В этой связи уже не раз от­мечалось, что в американском обществоведении слово „методология“ в основном относится к исследовательской технике, тогда как в немецком употреблении оно отсылает, скорее, к философии науки, т. е. к обосно­ванию ее общих систем координат и концептуальных схем». (Т. Парсонс «О теории и метатеории»). Нетрудно заметить, что и здесь граница «более теоретической методологии / менее теоретической методологии» совпала с границами национальных традиций.

Этот текст появился в ответ на приглашение редакции «Антропологического форума» принять участие в дискуссии о соотношении «теоретического» и «прикладного» в различных дисциплинах и был ранее опубликован как часть этой дискуссии (Антропологический форум. 2010. № 13).