В 1861 году российский император Александр II отменил крепостное право, получив полуофициальный титул «Освободитель». А через двадцать лет после этого он был убит. Как получилось, что жертвой революционеров стал не реакционер, а реформатор?

«Народная воля» и рождение политического террора в России

Публичное политическое убийство родилось вместе с публичной политикой еще в Античности. Другое дело, что и в древности, и в Новое время, которое воскресило идею тираноборчества, эти убийства, как правило, подавались как акт возмездия конкретному человеку за вполне конкретные деяния: попрание традиций, жестокость, предательство. Целью уничтожения тирана в этом случае считалось восстановление поколебленного им миропорядка. Александр II, напротив, пострадал не за свои деяния, реальные или воображаемые, не как разрушитель порядка, а как его символ и олицетворение. Этим народовольческий террор принципиально отличался от традиционных политических убийств. Жертвами народовольцев были реальные люди, но мишенями они становились не как люди, а как представители ненавистной революционерам власти. Это был первый шаг к той деперсонализации политического насилия, которая в XX–XXI веках была доведена до логического завершения в разных странах и под различным идеологическим прикрытием. Конечно, до идеи тотального анонимного разрушения народовольцы не дошли, в них было еще «слишком много человеческого». Поэтому они, например, пытались представить акты террора как своеобразную самозащиту, ответ на правительственный террор. В русском обществе этот аргумент поначалу имел определенный успех, тем более что он хорошо сочетался с реальной историей антиправительственного движения.

Правительственное насилие как террор

Стоит заметить, что само понятие «террор» в то время применялось скорее к насилию со стороны государства, чем к тактике подпольщиков. Классическим примером такого институционализированного насилия был для людей XIX века якобинский террор времен Французской революции. Контрреволюционные репрессии тоже часто рассматривались как террор. Если под террором понимать политику устрашения, а не наказание за какие-то деяния, пусть несоразмерное и неправосудное, то в политике российской власти в XIX веке проявления террора, конечно, были. Вполне официально «устрашали», например, поляков после начала восстания 1863 года. Мишенью были не восставшие и даже не сочувствовавшие им, а именно польская элита в целом. Еще до этого и довольно последовательно аналогичная политика проводилась на Северном Кавказе. Отсюда не так уж далеко было до классических этнических чисток. Что уж говорить о массовых порках как способе усмирения крестьянских протестов! Так что опыт терроризации населения у многих представителей власти был накоплен немалый. В этом смысле либеральная эпоха начала Великих реформ парадоксальным образом была не менее жесткой, чем застой при Николае I.

Рекомендуем по этой теме:
3091
Главы | Забытые Великие реформы

Другое дело, что устрашительные подходы встречали явный или подспудный протест у большей части правящей элиты, не говоря уже об образованном обществе в целом. Общество постепенно училось сопротивляться. Голое насилие со стороны власти быстро утрачивало легитимность. Одновременно легитимность в глазах общества могли обретать насильственные акты, которые с точки зрения закона являлись преступлением.

Дело Веры Засулич

Настоящей бомбой (в переносном пока еще смысле) стало дело Веры Засулич. Суть его известна: молодой революционер Архип Емельянов, выступавший под псевдонимом Алексей Боголюбов, получил 15 лет каторги по делу об участии в антиправительственной демонстрации на Казанской площади Петербурга. В июле 1877 года, находясь после приговора в доме предварительного заключения, он попал под горячую руку чем-то рассерженного градоначальника Трепова. По вздорному поводу Трепов приказал Боголюбова выпороть, что было абсолютно незаконно (еще в 1863 году телесные наказания были отменены), к тому же, учитывая ожидавшее Боголюбова тяжкое наказание, бессмысленно и жестоко. Инцидент вызвал колоссальный скандал. Кстати, во время польского восстания 1863 года, за 15 лет до того, Трепов был варшавским генерал-полицмейстером. Возможно, он искренне считал, что законы писаны не для таких слуг трона и порядка, как он.

Спустя несколько месяцев активная участница революционных кружков, можно сказать, профессиональная революционерка Засулич записалась на прием к Трепову, а войдя к нему, попыталась его застрелить. Трепов выжил, а девушку схватили и отдали под суд. Дело велось по обвинению в покушении на убийство, то есть в уголовном преступлении, и было передано суду присяжных. Несмотря на то что Засулич даже не отрицала факта покушения, присяжные ее оправдали, и она была освобождена прямо в зале суда. Защита настаивала, что покушение было попыткой — прямо скажем, парадоксальной — восстановить попранную Треповым законность. Но вряд ли присяжных убедили довольно сомнительные теоретические доводы. Скорее они руководствовались очевидным сочувствием к молодой женщине, боровшейся, пусть и крайними средствами, против произвола. Оглашение вердикта вызвало настоящую овацию публики. Власти же оказались абсолютно не готовы ни к такому исходу, ни к массовой поддержке Засулич. Пока решение суда было обжаловано и отдан приказ о повторном аресте, та успела скрыться.

Общество, пусть не без некоторого инфантилизма, всего лишь показало свое отношение к наиболее несимпатичным сторонам системы. Парадокс заключался в том, что большинство в числе и присяжных, и рукоплескавших приговору составляли столичные чиновники и члены их семей. Для любого мало-мальски думающего наблюдателя итог дела Засулич означал бы, что в стране налицо политический кризис. Именно так и прочитали ситуацию революционеры. Они, правда, кардинально ошиблись в выводах. Позиция публики вовсе не была равна ни готовности ее к каким-то активным действиям, ни принципиальной поддержке ею систематического террора, тем более охоты на главу государства. Одно дело — возмездие неприятному чиновнику за омерзительный поступок, другое — убийство императора. Если дело Засулич можно интерпретировать в категориях традиционного тираноборчества, то последующие теракты никак в эти категории не вписывались.

Но для того, чтобы понять, как у народников созрела идея цареубийства, надо обратиться к более раннему времени.

Хождение в народ

«Народная воля» оформилась на руинах группы «Земля и воля», а та родилась из так называемого хождения в народ. В 1874 году несколько тысяч радикально настроенных молодых людей отправились «устанавливать контакт» с теми, кого они намеревались освободить и на чью поддержку рассчитывали, — с крестьянами. Образованная молодежь вдохновлялась идеями российских социалистов: с одной стороны, Герцена и Чернышевского, с другой — Михаила Бакунина и Петра Лаврова. Главной же особенностью русского социализма того времени являлась идеализация крестьян. Крестьянские общины считались уникальным явлением, ячейкой будущего общества. Конечно, народники признавали, что община задавлена государственным и помещичьим гнетом и не очень похожа на социалистический идеал. Но они верили (это была именно вера, не основанная ни на каких фактах), что если гнет устранить, то община расцветет и преобразится. Но главное, по мнению Бакунина, заключалось в том, что крестьяне-общинники, лишенные чувства собственности и индивидуалистических инстинктов, не просто потенциальные социалисты, но и стихийные бунтари-анархисты, готовые при должном руководстве к немедленному восстанию.

Эти идеи по понятным причинам были очень популярны среди молодых радикалов. Но как зажечь крестьян? Нужно просветить их, то есть объяснить, кто их враги, а кто друзья и как им бороться за свое будущее. Отсюда идея хождения в народ с целью пропаганды революционных идей. Однако крестьяне к пропаганде социализма отнеслись равнодушно. Более того, во многих случаях просто передавали молодых студентов, говоривших с ними непонятно о чем, в руки полиции. Хождение в народ окончилось провалом, зато создало у революционеров более адекватное представление о том, чем живут крестьяне.

Рекомендуем по этой теме:
6915
Отмена крепостного права

Выяснилось, в частности, что крестьяне в целом лояльны верховной власти, то есть императору. Надежды на царскую милость были очень глубоко укоренены в народной психологии. Некоторые революционеры решили этим воспользоваться. Яков Стефанович и Лев Дейч (кстати, Вера Засулич была активным участником именно их кружка), подделав «царские грамоты», выдали себя за эмиссаров императора и организовали от его имени многолюдное «тайное крестьянское общество» в Чигиринском уезде. Вступая в него, крестьяне клялись не платить налогов и во всем повиноваться «царской воле». Вскоре организация была раскрыта, а Дейч со Стефановичем арестованы. Сами они смогли сбежать из тюрьмы, а вот крестьянам пришлось несладко. Правда, судьи оказались в сложном положении. Строго судить крестьян за «верность государю» было как-то неловко, так что обвиняемые в итоге не получили максимальных наказаний.

Не все народники, конечно, одобряли методы подлога и прямого обмана, но молчаливое признание сакральности фигуры самодержца было свойственно не только крестьянам. Сама идея ниспровергнуть систему власти в стране с помощью цареубийства, к которой несколько позже пришли наиболее радикальные народники, выдавала в них, в сущности, столь же магическое мышление.

Как бы то ни было, после разного рода контактов с народом народники не могли не сделать важного вывода: на близость крестьянской революции надеяться нечего. Для некоторых из них это означало, что нужна долгая и кропотливая работа. Более нетерпеливые и радикальные решили, что, если не получается разрушить систему снизу, стихийным или спровоцированным бунтом, можно попробовать сделать это сверху, обезглавив и терроризировав правящую элиту.

Радикализации народнического движения способствовало и само правительство. В процессе хождения в народ сотни молодых активистов были задержаны. Правительство зачем-то решило устроить показательный «разоблачительный» процесс. И тут в очередной раз стало ясно, что вроде бы реформированная система правоохранения в основе своей так и осталась не правоохранительной, а репрессивной. Полиция и жандармы думали не о законе, а о демонстрации собственного усердия. Многие сотни задержанных даже по совсем нелиберальным российским меркам оказались ни в чем не виновны, другим обвинения приходилось докручивать на ходу. В ходе следствия, затянувшегося на три с лишним года, несколько десятков арестованных умерли, покончили с собой или сошли с ума. В итоге из более чем тысячи арестованных признаны виновными в той или иной мере были лишь менее сотни, и это при очевидном желании судей найти вину, ведь судил народников не суд присяжных, а Особое присутствие Правительствующего Сената. Основной процесс по делу — так называемый «процесс ста девяноста трех» — стал для правительства не триумфом, а позором. Вместе с делом Засулич он создал народникам образ молодых идеалистов, борцов за народное счастье, необоснованно терроризируемых правительством. В этих условиях идея подать революционный террор как ответ на насилие власти уже не казалась надуманной.


Илья Репин, «Не ждали» , 1884–1888

Закономерность идеи террора в идеологии народовольцев

Народничество поначалу было очень аморфным движением, участники которого едва ли имели какую-то единую идеологию, помимо самых общих идей о счастливом будущем русского народа и злонамеренности российского государства. Даже внутри небольшой террористической «фракции» движения — собственно «Народной воли» с ее исполнительным комитетом — существовали разные точки зрения на смысл и цели террора. Суждения самих народовольцев о том, что и зачем они делают, были сбивчивыми и противоречивыми, не говоря уже об их представлениях о справедливом обществе. Даже спустя десятилетия идейные наследники народовольцев — партия социалистов-революционеров — так и не смогли уже после падения самодержавия, в 1917 году, когда эта партия на короткий срок фактически стала правящей, сформулировать никакой внятной политической программы и были сметены большевиками.

Осенью же 1879 года, когда была начата террористическая кампания по убийству императора, размышления о стратегии и тактике в среде народовольцев и вовсе отступили далеко на задний план. Но если все же искать некую теоретическую основу перехода народников к терроризму как средству политической борьбы, то можно вспомнить идеи Петра Лаврова о «критически мыслящей личности» как орудии прогресса и Николая Михайловского о «герое и толпе». История, согласно подобным представлениям, не арена столкновения анонимных классовых сил, как у марксистов, но и не результат деятельности воплощенного в государстве абсолютного разума, как у правых. Она поле приложения воли одиночек или небольших групп «прозревших», действующих во имя блага несознательной массы. Я не имею в виду, что Лавров и Михайловский были идеологами революционного терроризма, они скорее выражали те веяния, которые были близки большинству русских радикалов 1870–1880-х годов. Здесь можно попутно заметить, что большевики, несмотря на свой декларативный марксизм, унаследовали от народников немалую долю их волюнтаризма.

Справедливости ради надо сказать, что не все народники одобряли терроризм как метод достижения своих целей. Как известно, именно по вопросу о терроре в 1879 году произошел раскол «Земли и воли» на «Народную волю» и «Черный передел». Последняя осталась на почве традиционной пропаганды. Ее лидером стал будущий отец русской социал-демократии и противник большевизма Георгий Плеханов. В то время он был сторонником общины и крестьянской революции, но выступал против террора. Правда, его он осуждал не с принципиальных морально-этических позиций, а с точки зрения его неэффективности. И действительно, мало кто из сторонников террора мог внятно объяснить, как именно он должен привести к революции.

Понятие «народничество» переводится на многие европейские языки как «популизм». Популизма в современном смысле слова, то есть готовности и умения использовать в политических целях ожидания и пристрастия массовой аудитории, в российском народничестве явно не хватало. Манипулятивная операция Дейча и Стефановича осталась исключением. Я бы не стал приписывать этого высокоморальными убеждениями народников. Терроризм и мораль, по крайней мере в ее общепринятом понимании, мало совместимы. Скорее, опыт хождения в народ показал им, что популизм «не работает».

Реакция общества на покушения на императора

Современный историк Юлия Сафронова в своей книге «Русское общество в зеркале революционного террора» показала, что общественная реакция на покушения была, скажем, неоднозначной и к тому же постоянно менялась. Публику занимали «жареные факты»: подкопы, динамит (это новейшее взрывчатое вещество невиданной мощности только что вошло в террористический арсенал), переодевания и тому подобное. Первое после начала организованной кампании неудачное покушение на императора выглядело с этой точки зрения особенно завораживающим. Террористы подготовили несколько подкопов под железнодорожное полотно, по которому должен был проехать царский поезд. Одна из мин была с успехом взорвана, но не под тем составом: обычно царский поезд ехал за сопровождающим составом с багажом. Однако в ноябре 1879 года составы по случайности поменялись местами, и взорванным оказался багажный. Никто не пострадал. Газеты долго кормили читателей известными им подробностями, однако через какое-то время ажиотаж спал.

Иную реакцию вызвал знаменитый взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года. Народоволец Степан Халтурин устроился на работу плотником во дворец и потихоньку пронес во дворец несколько пудов динамита, которые и взорвал в винном погребе под обеденной залой в момент, когда там должен был находиться император. Однако того в зале не было. Погибло 11 солдат из дворцовой охраны, еще несколько десятков пострадало. Факт гибели ни в чем не повинных гвардейцев, которые незадолго до того пережили кровопролитную русско-турецкую войну, популярности террористам не прибавил. Однако масштабность предприятия публику явно потрясла, создав у нее крайне неадекватное представление о могущественности революционеров.

Решающий же перелом в общественных настроениях, хотя и вовсе не такой, на какой рассчитывали террористы, произошел после убийства Александра II 1 марта 1881 года. Когда один из террористов, Николай Рысаков, бросил в карету царя на Екатерининском канале первую бомбу, тот остался совершенно невредим. Император не захотел немедленно покидать место происшествия. Как военный человек, он посчитал, что это будет похоже на бегство с поля боя. Поэтому он не спеша вышел из поврежденного экипажа, подошел к раненым казакам, затем к Рысакову, потом собрался осмотреть место взрыва. В рядах охраны царила явная растерянность. Все это и позволило другому террористу, Игнатию Гриневицкому, завершить начатое дело второй бомбой. Трагизм происшедшего усугублялся тем, что властям к 1 марта уже удалось произвести ключевые аресты в рядах террористов и разгром «Народной воли» был вопросом нескольких дней. Покушение на Екатерининском канале фактически было их последним шансом.

Убийство царя (а вместе с ним погиб и случайный прохожий — крестьянский мальчик 14 лет) потрясло страну. Если латентное сочувствие террористам и было к тому моменту заметно у части общества, отрезвление было мгновенным. И разумеется, «удача» лишь обнажила зияющую пустоту программы «Народной воли». На некоторое время эпоха терроризма в российской политике прервалась. Когда спустя два десятка лет эсеры начали новую террористическую кампанию, страна была уже другой. Сами же террористические атаки стали гораздо более инструментальными и рутинными. Примечательно, что эсеры, стремясь, как сейчас бы сказали, избежать репутационных потерь, больше не пытались ликвидировать главу царствующего дома. В этом смысле уроки из трагедии 1 марта они извлекли.