Сколь долгим было ожидание поклонников Терри Гиллиама фильма о Дон Кихоте, столь же масштабным оказалось разочарование критиков и публики. Фильм кажется длинным, невнятным, простоватым, нескладным, то ли смешным, то ли грустным — определениям, выражающим общую идею растерянности, нет конца. Примерно то же говорят и о романе Сервантеса. Рискну предположить, причина разочарований в том, что фильм обращен не к зрителю (часто не отягощенному знанием первоисточника), а именно к читателю романа Сервантеса (а таких найдется немного). По крайней мере, можно смело утверждать, что сам Гиллиам прочитал роман «Дон Кихот» почти с лупой в руках, и не только сам роман, но и всю историю его восприятия (а в этом ряду немало великих имен — от Гейне до Борхеса и Набокова).

В фильме Терри Гиллиама каждый эпизод — это цитата, скрытая или явная, из книги — даже долговязость романного Санчо, предстающего в фигуре Тоби, подмечена им очень точно. Ни одного проходного кадра, ни одной сцены вне связи с романом. Романные сцены цитируются прямо (битва с овцами и бурдюками с вином, безумие Дон Кихота в горах Сьерры-Морены), выворачиваются наизнанку или переиначиваются (сцена с каторжниками, происшествия на постоялом дворе, эпизод в герцогском замке), обыгрываются многократными повторами и дополнительными смыслами (битвы с великанами, падение в пещеру и видение Дульсинеи). На первый взгляд кажется, что ничего нового, все эпизоды хрестоматийные: первые пятнадцать глав первой части (1605), линия Дульсинеи, то есть всем известные сцены. Тут и роман в руки брать не надо — достаточно посмотреть две-три экранизации. На самом деле это не так, и отсылок к менее известным эпизодам и ко второй части романа (1615) в фильме Гиллиама немало, начиная с главной — чтения героем книги о Дон Кихоте (а есть еще падение в пещеру Монтесиноса, подложный Дон Кихот, маскарад в герцогском замке, розыгрыши друзей Дон Кихота с целью вернуть свихнувшегося рыцаря).

Рекомендуем по этой теме:
6181
Песнь о Сиде

Однако в фильме есть нечто большее: Гиллиам понял и осмыслил главные художественные открытия Сервантеса, вневременные и очень современные пласты восприятия его романа. Одно из самых очевидных новшеств Сервантеса — множественность «рассказов в рассказе». Традиционный прием, корнями уходящий в арабскую средневековую традицию, в «Дон Кихоте» стал одним из главных способов размывания границ между вымыслом и реальностью. Гиллиам делает его основой своего фильма, и, так же как в романе, реальность, роли и вымыслы постоянно и многократно меняются местами. Роль «рассказа в рассказе» играет «фильм в фильме», снятый юным героем картины о Дон Кихоте и жизни испанской глубинки (черно-белый, почти документальный и какой-то очень аутентичный, очень испанский), при этом границы вставного фильма и современности все время сдвигаются и путаются, эпизоды и там и там повторяются.

В романе странная недостоверность и затейливость похождений Дон Кихота и Санчо Пансы объясняются множественностью авторов и причудами переводчиков. В фильме природа вымысла и фантазии усилена «инаковостью» главного героя, режиссера Тоби Гризони (он американец и ведет себя как иностранец). Необузданный и избыточный маскарад в замке «герцога» отягощен «новорусским» происхождением идиотично-циничного богача Мишкина (смешанного с известным русским олигархом, под которого отчетливо загриммирован этот персонаж). Да и книжка о Дон Кихоте (похоже, не сам роман, а комикс по нему), которой вдохновляется безумный сапожник Хавьер, вжившийся в образ Дон Кихота, тоже приходит из чужого мира: она написана по-английски, а потому не очень понятна.

Сумасшествие Дон Кихота, как и в романе, потихоньку захватывает, как в карнавальной пляске, всех остальных персонажей — от трактирщика до олигарха. Они все слегка не в себе, и даже совсем не слегка. Тема безумия мира кино, мира богатства и власть имеющих оттеняется кадрами старинных религиозных мистериальных праздников: процессии со статуей Девы, дракон-Тарраска, куклы-гиганты. Романная тема безумия задает главную тональность фильму. Мы оказываемся в мире миражей, обмана зрения, масок, раздвоения личности, подлинного и мнимого сумасшествия. При этом смена ролей еще и умножена в сравнении с романом. Таковы все Дон Кихоты и Санчи фильма — свихнувшиеся от киношных ролей и безумного мира и всегда тяготеющие к сращиванию в одно тело, а потому временами взаимозаменяемые. И дочка трактирщика Анхелика — Дульсинея очередного Дон Кихота — то веселая плясунья, то актриса, то шлюха, а в финале — подлинный Санчо, верный своему господину. И сам герой фильма, режиссер Тоби Гризони, — сначала автор и создатель сегодняшнего Дон Кихота, затем беглец и Санчо поневоле, потом Санчо по духу и совести и, наконец, Дон Кихот по призванию и диагнозу.

Терри Гиллиам уловил и еще одну важнейшую мысль романа Сервантеса. Копирование книжного образа, пусть даже самого достойного, воспринятое без всякой иронии, не только смешно, но и страшно. Бездумное следование возвышенным образцам может закончиться трагедией. Трагическая участь Анхелики-Дульсинеи, последовавшей за киношным образом, — яркий тому пример. Ужас Тоби, когда он узнает о таком влиянии своего фильма, сродни ужасу Данте в аду, когда он осознает, к каким трагическим последствиям в реальной жизни может привести следование воспеваемым им куртуазным идеалам (вспомните обморок Данте от истории Паоло и Франчески).

Но, пожалуй, самая страшная мысль Сервантеса, воспринятая Гиллиамом, — это мысль о том, что лишь подлинное сумасшествие может быть сопряжено с понятиями блага, совести, жертвенности и любви. Глуповатый и темный сапожник обретает в безумии красоту и величие бесстрашного Дон Кихота; пройдоха-режиссер в безумии перерождается в Дон Кихота, принимая эстафету у своего погибшего напарника; Анхелика в безумстве любви берет на себя роль Санчо. У фильма тяжкий вывод: только по-настоящему свихнувшись, можно выстоять в этом мире и сохранить человеческое достоинство. К картине вполне применимы слова героя фильма, Хавьера — Дон Кихота, об английском переводе книги: «По большей части там бред, конечно, но дух передан верно». Правда, следует учесть, что «бред» — это филигранная игра режиссера с текстом романа Сервантеса. Терри Гиллиам не просто трогательно внимателен к книге великого испанца, а он извлек из романа главный рецепт: как сотворить истинного Дон Кихота.