Джон Уиклиф от протестантов получил имя «Утренней Звезды Реформации»: когда протестантские мартирографы начали составлять канон «предтеч Лютера» взамен католического сонма святых, Уиклиф занял в этом каноне одно из привилегированных мест. Есть у него заслуги и в истории английской литературы: инициированный им перевод Библии на среднеанглийский и проповедническая деятельность на народном языке сыграли важную роль в становлении английской литературы.

Для историков средневековой политической философии Уиклиф — фигура вполне релевантная и значимая. Но, если вы откроете крупные обобщающие труды, например «The History of Political Thought» Скиннера, вы увидите, что Уиклифу там посвящено один–два абзаца.

1

Одна из возможных причин этого в том, что медиевисты предпочитают исследовать наследие Уиклифа в русле истории идей. Они берут из его текстов отдельные сюжеты — скажем, учение о бедности или учение о полноте папской власти, о суверенитете и т. д. — и оставляют в стороне один, на мой взгляд, очень перспективный аспект, а именно отношение его политической философии к разработанной им «logica caelestis» — логике и семантике библейского текста.

При этом существуют, например, исследования по политической семантике Уильяма Оккама, хотя они тоже недавнего времени. Поиск связи между учением о значении, смысле, знаке и политической философией может быть определен как один из весьма перспективных трендов в современной медиевистике.

Применительно к Оккаму подобное исследование провести проще: Оккам написал содержащий специальные разделы о политической семантике «Диалог о власти Папы и императора», в котором вопросы политической власти были поставлены в связь с вопросами о значении, со способами толкования священного текста.

У Джона Уиклифа такой непосредственной, эксплицитной связки мы не найдем, однако при более внимательном исследовании терминологии и полемических контекстов мы можем эту связь обнаружить. Причем такое исследование имеет не только специально исторический или абстрактно-научный смысл.

2

В самом деле, связь буквального смысла с политикой достаточно очевидна. Если мы обратимся к более поздним временам, мы обнаружим, что очень часто значительные политические события, политические перевороты инициировались или, по крайней мере, были связаны с апологией буквального смысла.

В европейской истории можно вспомнить Реформацию, а в истории Ближнего Востока политические следствия буквалистской экзегезы мы наблюдаем до сих пор, достаточно вспомнить, что одно из основоположений салафитского учения заключается в буквалистской интерпретации Корана.

Джон Уиклиф строит всю свою политическую систему и логику исключительно на Священном Писании. Нам, исходя из наших стереотипов относительно Средних веков, это может показаться естественным. Люди в Средние века все так или иначе соотносили со Священным Писанием. Однако в действительности эта конструкция была достаточно оригинальной.

Уиклиф с самых ранних своих сочинений, еще с 60-х годов XIV века, пишет, что все логические и грамматические категории берут свое начало и могут, и должны быть выведены из Священного Писания. То есть весь выкованный «новыми» (moderni) аппарат терминистской схоластической логики, который он имеет в виду, может быть найден в Писании.

При этом вся политическая философия, по Уиклифу, также может и должна быть выведена из Писания. То есть именно из текста Писания, а не из комментариев к аристотелевской «Политике» или памятников канонического права мы должны исходить, создавая политическое учение.

3

Главная категория Уиклифа в библейской экзегезе — «virtus sermonis». Он нигде не дает ее определения, но мы можем встретить эту категорию у большинства современников Уиклифа, которые писали об экзегезе. Однако сама неопределенность этой категории обладает очень мощным эвристическим потенциалом.

Virtus sermonis — это категория, которая находится где-то посередине между буквальным смыслом, интенцией (intentio), и лексическим значением слова (significatio primaria). И вот эта полемика общеевропейского значения, в которую вступает Уиклиф, строится вокруг определения virtus sermonis.

Прежде всего, в экзегезе Уиклифа нашла отражение одна из господствующих тенденций позднесредневековой библейской герменевтики, которую можно описать как процесс слияния всех библейских смыслов в один буквальный. Это процесс, который мы видим очень четко у Николая Лирского, автора самого популярного комментария к Писанию в XIV–XV вв., который имел некоторое влияние даже на Руси, — «Постиллы».

Единственный смысл Писания, по Николаю, — это смысл буквальный; все остальные (моральный, аллегорический и анагогический) различаются лишь методически, в процессе интерпретации (secundum quid). Уиклиф унаследовал «буквалистский монизм» Николая Лирского: таким образом, понятие virtus sermonis у него сближается с категорией буквального смысла, а с другой — соотносится с интенцией. Именно в этом Уиклиф радикально расходится, например, с Оккамом, который считал возможным находить в Писании термины, смысл которых в соответствии с virtus sermonis является ложным. Таким образом, оказывалось, что в Писании есть элементы, которые являются ложными — но только в этом специфическом смысле, т. е. de virtute sermonis.

4

Оккам считал возможным говорить об автономной логике языка, которая независима от интенции говорящего.

Примером может служить «Диалог о власти Папы и императора» Оккама: в одном из разделов «Диалога» разбирается вопрос о папской булле, которая по интенции (по намерению пишущего, т. е. Папы) является еретической, при том что форма текста позволяет ее интерпретировать в ортодоксальном смысле (иными словами, еретический смысл скрыт за двусмысленностью формулировок). И вот Оккам говорит (устами Магистра, выразителя авторской позиции в диалоге), что мы действительно можем, имеем право интерпретировать такую буллу в ортодоксальном смысле, если только virtus verborum, т. е. предельный объем значений слова, допускает хоть малейшую возможность такого толкования.

Рекомендуем по этой теме:
8504
FAQ: Институт папства

То есть буллу еретического Папы мы можем перечитать так, как если бы она не была еретической, именно потому, что язык имеет автономию от интенции: мы можем взять чужие слова и наделить их своим смыслом; можем мы и понять автора лучше, чем он сам.

Тем самым открывается пространство для манипуляции с языком. Для Уиклифа это неприемлемо, так как он увязывает свое понятие virtus sermonis (тем самым и понятие буквального смысла) с интенцией, он буквально спаивает эти понятия. Приведу знаменательный в этом отношении пример.

5

У Джона Уиклифа, в его трактате «Об истине Священного Писания», мы находим незамеченный ни одним из исследователей пример, который предвосхищает знаменитую статью Канта «О мнимом праве лгать из человеколюбия». Приводится в пример такая же ситуация: человек (священник) укрывает в своем доме беглеца, спасающегося от разбойников. Приходят разбойники и спрашивают о беглеце. Что должен ответить им этот человек? Сказать правду или солгать? Уиклиф формулирует свой ответ так: «Пользуясь эквивокациями и двусмысленными выражениями, человек этот избежит лжи». То есть, с одной стороны, de facto он скажет ложь, однако локализована эта ложь будет в интерпретативном горизонте адресатов его речи, а не в его интенции и не в тех метафорических выражениях, которые он использовал (подобно тому, как причина ложного толкования Писания не в фигуральном языке Писания, а в злой воле толкователя-еретика).

6

Таким образом, в синкретической экзегетико-политической литературе Позднего Средневековья мы находим описание двух моделей лингвистической манипуляции. Одну мы видим у Оккама, который исходит из предпосылки автономии языка — возможности использования языка, основываясь на независимости языковой формы от интенции. Это форма, которая потом имела блестящую судьбу в иезуитской казуистике.

Вторую модель манипуляции мы видим у Уиклифа. Эта модель локализует манипуляцию не в языковой форме, а в интерпретативном горизонте объекта манипуляции, создающего для себя семантический фантом, который Уиклиф называет signum extrinsecum (механизм, действующий по принципу «я сам обманываться рад»).