Глава | Институциональные процессы («Чевенгур»)

Сохранить в закладки
1098
26
Сохранить в закладки

Отрывок из книги «Электророман Андрея Платонова» о главных идеях романа «Чевенгур»

Совместно с издательством «Новое литературное обозрение» мы публикуем отрывок из книги Константина Каминского «Электророман Андрея Платонова», рассказывающей о советском писателе и его работах.

Литературную эстетизацию бюрократических техник коммуникации как конститутивный прием жанра бюрократической сатиры в традиции Гоголя и Салтыкова-Щедрина Платонов открывает для себя уже в рассказе «Город Градов», впервые вышедшем в составе «Епифанских шлюзов». В 1927 году Платонов планировал расширить этот рассказ до повести и затем до киносценария[]Матвеева И. Становление Платонова-сатирика (Опыт текстологического анализа повести «Город Градов») // Колесникова Е. (сост.) Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы. Кн. 4. СПб.: Наука, 2008. C. 264–280.. Сохранившиеся фрагменты этого сценария под заголовком «Надлежащие мероприятия» представляют собой монтаж коротких письменных отрывков. В одной электротехнической организации («Электрофлюидсиндикат») от служащих требуется сформулировать предложения по организации празднования десятой годовщины Октябрьской революции. Гротескные предложения служащих как прием обнажения институциональной поэтики логично попадают в административный архив.

Затем папка с исходящим номером вошла через входящий журнал в архив — к тов. Р. Маврину. Тот ее аккуратно занумеровал большим номером вечного покойника и положил в отдел «Оргмероприятия». При составлении ведомости достижений Синдиката к 10-й годовщине Октября — работа архивариуса была надлежаще учтена в графе «нагрузка аппарата»[]Платонов А. Надлежащие мероприятия // Корниенко Н. (сост.) Архив А. П. Платонова. Кн. 1. М.: ИМЛИ РАН, 2009. С. 37..

Этот основной мотив — буквальный автопоэзис бюрократического аппарата — определял творчество Платонова второй половины 1920-х. Взрывоопасность этого мотива и его развертывания в сюжет проясняется в сравнении с ранними произведениями писателя. При этом фантастическая электроаппаратура — например, фотоэлектромагнитный резонатор-трансформатор — как носитель нарративного приема либо подавляется, либо инкорпорируется письменными формами административной коммуникации[]Kaminskij K. Elektrifi zierung als Institution und Phantasma. Andrej Platonovs Prosaverfahren zwischen technischer Aparatur und sowjetischem Verwaltungsapparat // Frieß N. (Hg.) Texturen, Identitäten, Th eorien. Ergebnisse des Arbeitstreff ens des Jungen Forums Slavistische Literaturwissenschaft in Trier 2010. Potsdam: Universitätsverlag Potsdam, 2011. S. 101–117.. Эту намеченную трансформацию собственного стиля автор отрефлектировал в 1927 году во фрагменте «Административное естествознание».

Точно так же понятие аппарата не означает металлическую машинку, которую понимает специалист, а означает толпу людей, размещенную в большом доме за казенными столами, которые (т. е. люди) за жалование не понимают, что они делают[]Платонов А. Административное естествознание // Корниенко Н. (сост.) Архив А. П. Платонова. Кн. 1. С. 32–33..

Этот фрагмент показателен по многим причинам. Платонов рефлектирует в нем собственный опыт мучительной коммуникации с административным аппаратом, ту фазу московского пребывания, когда он, безработный и практически бездомный, был вынужден распродавать свою библиотеку, чтобы обеспечить семью[]Андрея Платонова: Проблемы творчества. Вып. 5. М.: ИМЛИ РАН, 2003. C. 637–656..

Заимствованное из этого бедственного положения автобиографическое «Я» прибегает к медиальному средству субъективации, — к газете. Рассказчик дает объявление в вечерней московской газете, предлагая услуги независимого инспектора[]Архив А. П. Платонова. Кн. 1. С. 25.. Рассказчик придумывает самопозиционирование, метапоэтически указывающее на новое конституирование аукториального субъекта.

«Хожу рационализирую учреждения своими [аппаратом] инструментами» <…> Мои надежды были обоснованы: то недавнее время отличалось таким бюрократизмом, что это явление стало советской инквизицией и совершенно срочно был необходим антипаразит для бюрократов[]Платонов А. Административное естествознание. C. 32..

Новая фигура автора ищет свое новое предназначение в качестве гоголевского ревизора и «антипаразита для бюрократов». В теории коммуникации Мишеля Серра паразитам отводится центральная роль. Паразит привносит в канал коммуникации шум и шорох. Он производит помехи в системе коммуникации и именно этим создает альтернативную систему повышенной сложности[]См.: Serres M. Der Parasit. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1984. S. 29.. Когда Андрей Платонов в идеологически-эстетической системе советской литературы претендовал на позицию анти/паразита, его намерение состояло в том, чтобы изгнать бюрократических паразитов, ибо изгнание паразитов относится к базовым функциям самих паразитов:

Кто его гонит? Щум, шорох. Один паразит прогоняет другого. Один паразит в духе теории информации прогоняет другого паразита в духе антропологии. Теория коммуникации владеет системой, она в состоянии разрушить это правильным сигналом, она в состоянии позволить ему функционировать. Этот паразит есть паразит в духе физики, акустики или информатики, в духе порядка и беспорядка, новый и, что важно, — контрапунктный голос[]Ibid. S. 15..

Крик инженера Электрона, предшествовавший открытию голоса героя в творчестве Платонова, переживает, образно говоря, ломку голоса и становится контрапунктным голосом автора, паразитирующего на паразитах, создающего шум в советском литературном процессе и его институциях. Когда критики начиная с 1929 года обвиняли платоновских героев — например, Фому Пухова из «Сокровенного человека» или усомнившегося Макара из одноименного рассказа — в непрозрачной, неоднозначной, временами мелкобуржуазной идеалистической или анархо-нигилистской позиции и тут же «разоблачали» автора, «который не может подняться над идеологией своих героев», как сочинителя «якобы разоблачительной литературы», классового врага и вредителя, это происходило в известной мере соответственно авторскому самопозиционированию как паразита, как производителя шума и обладателя контрапунктного голоса.

Этот процесс контрапунктного образования голосов в литературном стиле Платонова, ход отдельных процессов трансформации повествовательной техники, ее деконструкция и реконструкция прослеживаются в институциональной поэтике Платонова, развертывание которой дает новый тип героя и характеризующую его речь, выраженную в форме актов письма.

Записки государственного человека

«Записки государственного человека» — так называется рукопись, которую Иван Федорович Шмаков, протагонист «Города Градова», втайне сочиняет в свободное время в убеждении, что его книга когда-то станет историческим трудом мирового значения. Что имеет сказать своему будущему читателю Шмаков?

…я говорю, чиновник и прочее всякое должностное лицо — это ценнейший агент социалистической истории, это живая шпала под рельсами в социализм. <…> Современная борьба с бюрократией основана отчасти на непонимании вещей. Бюро есть конторка. А конторский стол суть непременная принадлежность всякого государственного аппарата. <…> Что нам дают вместо бюрократизма? Нам дают доверие вместо документального порядка, то есть дают хищничество, ахинею и поэзию. Нет! Нам нужно, чтобы человек стал святым и нравственным, потому что иначе ему деться некуда. Всюду должен быть документ и надлежащий общий порядок. Бумага лишь символ жизни, но она и тень истины, а не хамская выдумка чиновника. Бумага, изложенная по существу и надлежаще оформленная, есть продукт высочайшей цивилизации. Она предучитывает порочную породу людей и фактирует их действия в интересах общества. Более того, бумага приучает людей к социальной нравственности, ибо ничто не может быть скрыто от канцелярии[10 ]Платонов А. Город Градов // Платонов А. Собрание. Т. 2. Эфирный тракт: Повести 1920-х — начала 1930-х годов. М.: Время, 2009. С. 136..

Шмаков не только страстный бюрократ, он бюрократ с классовым сознанием и сильным авторским импульсом. Эти свойства его героя могли стать роковыми для Андрея Платонова, когда советские литературные критики в 1930 году узнавали в этой фигуре субверсивный потенциал, выходящий за пределы жанровых традиций антибюрократической сатиры. Наличие этого потенциала трактовалось как идеологическая и мировоззренческая враждебность автора к советским институциям[11 ]Корниенко Н. (сост.) «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. Вып. 6. М.: ИМЛИ РАН, 2005. C. 528–535.. И впрямь эта отрицательная добавленная стоимость кажется продолжением другой литературной традиции, нежели мелкие переписчики и коррумпированные чиновники Гоголя или марионеточные бюрократы из «Истории одного города» (1870) Салтыкова-Щедрина.

В случае Шмакова речь идет скорее о подспудной конторской власти, воплощенной, например, в «Bartleby» (1853) Германа Мелвилла[12 ]См.: Agamben G. Bartleby, or on Contingency // Agamben G. Potentialities. Collected Essays in Philosophy. Stanford, CA.: Stanford University Press, 1999. P. 243–274.. Служащие, клерки, писцы, секретари и бюрократы в качестве героев и авторов населяют европейскую литературу с конца 1920-х годов. Фигура бюрократа приобретает очертания навязчивой рефлексии относительно канцелярской медиальности самой государственности и ее учреждений. Как показывает Этель Матала де Мацца, дискурс бюрократии 1920-х годов был конфигурирован крайне парадоксально. С одной стороны, бюрократическая эффективность считалась воплощением рациональной власти в духе Макса Вебера. Но с другой стороны, эта фигура и роль бюрократа не поддавались адекватному и исчерпывающему описанию в рамках социологической модели. Служащие не образовывали особого социального класса, поскольку были интегрированы как в более высокие слои буржуазии (например, руководящий банковский служащий или клерк на высоком государственном посту), так и в рабочий класс (как служащие прилавка и конторы). То есть они образовывали в некотором роде подсознательное классового сознания и тем самым размывали саму классовую модель общества[13 ]Matala de Mazza E. Angestelltenverhältnisse. Sekretäre und ihre Literatur // Siegert B., Vogl J. (Hg.) Europa: Kultur der Sekretäre. Zürich: Diaphanes, 2003. S. 127–146..

Фигура служащего как непрошеного заместителя и узурпатора пролетарского классового сознания, а следовательно, его социальной идентичности пронизывает произведения Платонова. Правда, до сих пор не указывалось, что бюрократ в платоновской поэтике теснейшим образом родствен технократу. Если Шмаков в «Городе Градове» эксплицитно выступает как читатель собственных записей, то акт чтения сближает его с Маркуном, Поповым и Кирпичниковым. Его занимает тот же вопрос, что и всех этих персонажей: «как превратить случайную жизнь человека в господство над вселенной?» Как сотворить порядок из хаоса и устранить случайность посредством системы управления?

Внутреннее родство бюрократов и технократов раскрывается как отношение двойников в фигурах Александра и Прокофия Двановых, протагонистов «Чевенгура»[14 ]Корниенко Н. (сост.) «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. Вып. 6. C. 423–431).. Если Александр Дванов ищет формулу мира, Прокофий Дванов вводится как эксперт по формулировкам. Задача Прокофия Дванова, секретаря Чевенгурского ревкома, — лингвистически оформлять социальную чувствительность своего начальника Чепурного:

— Ты, Прокофий, не думай — думать буду я, а ты формулируй! — указывал Чепурный.
— Прокофий тут правильно меня понял и дал великую фразу.
— Он что — твой отгадчик, что ль? — не доверяя Прокофию, поинтересовался Копенкин.
— Да нет — так он: своей узкой мыслью мои великие чувства ослабляет. Но парень словесный, без него я бы жил в немых мучениях….

Прокофия давно увлекала внушительная темная сложность губернских бумаг, и он с улыбкой сладострастия перелагал их слог для уездного масштаба[15 ]Платонов А. Чевенгур — путешествие с открытым сердцем // Платонов А. Собрание. Т. 3. Чевенгур; Котлован. М.: Время, 2009. С. 208..

Уже этих немногих пассажей достаточно для характеристики Прокофия Дванова: он страстный бюрократ и функционирует как таковой в роли медиума. Он посредник между искренностью неизречимых социальных чувств и их языковой репрезентацией.

Поскольку освобожденные чевенгурцы продолжают пребывать в характерной для угнетенных немоте[16 ]Калинин И. Угнетенные должны говорить. C. 587–664., они во многом отказываются от речевой репрезентации и делегируют эту задачу эксперту по коммуникации Прокофию Дванову, который тут же узурпирует их коллективное право на власть и занимает позицию нового угнетателя. Свое бюрократическое единовластие Прокофий легитимирует знанием административного дела, во-первых, и превосходством в толковании теоретических основ марксизма, во-вторых. Прокофий — единственный в романе — претендует на позицию догматического марксиста, которая, правда, постоянно дезавуируется рассказчиком (антипаразитом для бюрократов) как циничный оппортунизм. Прокофий образует пару двойников не только со своим братом Александром Двановым, он предоставлен и для других бинарных констелляций, многообразие которых обусловливает разветвленную полисемантическую структуру романа. С Чепурным, например, он образует пару, по полюсам которой можно определить разницу между буквой и духом марксизма:

Чепурный грустно затосковал и обратился за умом к Карлу Марксу: думал — громадная книга, в ней все написано <…> он организовал чтение той книги вслух: Прокофий ему читал, а Чепурный положил голову и слушал внимательным умом <…> После чтения Чепурный ничего не понял, но ему полегчало. <…> Чепурный взял в руки сочинение Карла Маркса и с уважением перетрогал густонапечатанные страницы: писал-писал человек, сожалел Чепурный, а мы все сделали, а потом прочитали, — лучше бы и не писал![17 ]Платонов А. Чевенгур. C. 242.

Прокофий, имевший все сочинения Карла Маркса для личного употребления, формулировал всю революцию как хотел — в зависимости от настроения Клавдюши и объективной обстановки. Объективная же обстановка и тормоз мысли заключались для Прокофия в темном, но связном и безошибочном чувстве Чепурного. Как только Прокофий начинал наизусть сообщать сочинение Карла Маркса, чтобы доказать поступательную медленность революции и долгий покой Советской власти, Чепурный чутко худел от внимания и с корнем отвергал рассрочку коммунизма.
— Ты, Прош, не думай сильней Карла Маркса: он же от осторожности выдумывал, что хуже, а раз мы сейчас коммунизм можем поставить, то Марксу тем лучше…
— Я от Маркса отступиться не могу, товарищ Чепурный, — со скромным духовным подчинением говорил Прокофий, — раз у него напечатано, то нам идти надо теоретически буквально.

В этом контексте образ Прокофия Дванова видится крайне амбивалентным. Было бы недальновидным рассматривать его в структуре персонажей романа как антагонистического злодея. Чепурный и Прокофий образуют не только симбиоз (что не мешает последнему паразитировать на организме хозяине, то есть на революционном сознании Чепурного), но и две взаимно регулирующиеся системы высказывания. Прокофий не только признает «темные, но непогрешимые» чувства Чепурного за «объективные обстоятельства» или первопричину развития теории и социальной практики, но и сам представляет собой род механизма обратной связи, способный управлять высвобожденной революционной энергией Чепурного. Функцию Прокофия в романе можно очертить так: если другие персонажи (Копенкин, Пашинцев, Чепурный, Александр Дванов и т. д.) репрезентируют интуитивное знание, Прокофий представляет институциональное знание (эпизодически эта функция выполняется Сербиновым).

Таким образом, интуиция и институция образуют в «Чевенгуре» центральную мировоззренческую оппозицию. Их взаимодействие крайне сложно. Во-первых, мировоззрение чевенгурцев проникнуто глубоким скепсисом в отношении письма и институций, с одной стороны, и идеалом спонтанной социальной коммуникации, с другой. Во-вторых, этот скепсис темперирован интуитивным признанием необходимости институционального порядка. Так, жители Чевенгура устраивают бессмысленную работу, сдвигая дома и сады с их привычных мест, чтобы «откупиться» от Прокофия и института власти в его лице.

Прокофий организовал в Чевенгуре субботний труд, предписав всему пролетариату пересоставить город и его сады; но прочие двигали дома и носили сады не ради труда, а для оплаты покоя и ночлега в Чевенгуре и с тем, чтобы откупиться от власти и от Прошки. Чепурный, возвратившись из губернии, оставил распоряжение Прокофия на усмотрение пролетариата, надеясь, что пролетариат в заключение своих работ разберет дома, как следы своего угнетения, на ненужные части и будет жить в мире без всякого прикрытия, согревая друг друга лишь своим живым теплом[18 ]Платонов А. Чевенгур. C. 298..

Объявление работы самоцелью или отрыв мотива от цели Арнольд Гелен описывает как фундаментальную операцию, характерную для работы институций, посредством которой регулируются индивидуальные побуждения к действию. Обособление институций способно надолго стабилизировать социальные структуры. Примечательно, что с повышением градуса упрощения повседневных действий сами институциональные структуры подвергаются нарастающему усложнению, которые, в свою очередь, запускают процессы институциональной эрозии.

Если же институции руинизированы, изношены, лишены устойчивости, возможно, просто в результате их величины и сложности или вследствие потери взаимного контакта, тогда… возникает позитивная потребность в «единении», которое должно стать либо равным по силе институциям, либо сосуществующим с ними[19 ]Gehlen A. Urmensch und Spätkultur. Philosophische Ergebnisse und Aussagen. Frankfurt am Main: Athenäum, 1964. S. 49..

Сопоставимый процесс институциональной ликвидации и вытекающего отсюда учреждения единения встречаешь и в «Чевенгуре». Механизмы институционализации в рамках общей теории повествования Альбрехта Кошорке поддаются переносу на способ работы повествовательных шаблонов.

В этом смысле ход деинституционализации семантического уровня можно спроецировать на уровень поэтики как автономизацию нарратива от конвенциональных повествовательных образцов. Уже не раз указывалось, что «Чевенгур» избегает традиционных романных форм[20 ]Seifrid T. Andrei Platonov. P. 100.. Платонов до конца не имел ясного представления, пишет ли он повесть или роман. Применение жанровых конвенций утопии в отношении «Чевенгура» тоже видится проблематичным[21 ]Mørch A. Th e Novelistic Approach to the Utopian Question: Platonov’s Čevengur in the Light of Dostoevskij’s Anti-Utopian Legacy. Oslo: Scandinavian University Press, 1998.. Дробление институционализированных способов повествования можно проследить по крайней субъективации персональных повествовательных ситуаций[22 ]Hodel R. Erlebte Rede. S. 190. и медиальной проблематизации письменности в романном слове.

По этим характерным признакам «Чевенгур» можно встроить в один ряд с некоторыми романами европейского модернизма — такими, как «Процесс» и «Замок» Франца Кафки (1925 и 1926) или «Якоб фон Гунтен» Роберта Вальзера (1909), для которых Рюдигер Кампе предлагает понятие «романа институций». Романы институций возникают как род критического испытания классического нарратива основания и традиционной формы биографического романа, причем они реализуют формотип, который радикализирует вопрос конституирования субъекта и вместе с тем проникнут гипертрофией иронического способа повествования: «В этой формализации иронии роман институций становится решением вопроса основания, который предлагала литература. <…> Роман институций в своем вполне литературном виде есть история, причем история фундамента или основы существования, произведенная системным целым»[23 ]Campe R., Niehaus M. (Hg.) Gesetz. Ironie. Festschrift für Manfred Schneider. Heidelberg: Synchron, 2004. S. 207..

Замечание Горького, что «Чевенгур» неприемлем для советской литературы из-за своей подспудной иронической позиции, становится понятным из этой перспективы. Ибо ирония Платонова обнажает основу осуществления институциональной цензуры самой по себе и советских институций в целом, которая обоснована отрывом идеологического мотива от социальной цели[24 ]Добренко Е., Гюнтер Г. (сост.) Соцреалистический канон. СПб.: Академический проект, 2000. С. 289–319..

Над материалом работали

Читайте также

Внеси свой вклад в дело просвещения!
visa
master-card
illustration