Книга профессора Сорбонны, большого знатока русской словесности Катрин Депретто рассказывает о представителях движения русского формализма, с которого по большей части начинается литературоведение XX века. Это был не только век атомной бомбы и кибернетики, это был также век гуманитарных наук, которые теперь исчерпали себя в прежнем качестве. Но 100 лет назад литература многое значила, что сейчас и вообразить нелегко, не то что понять. Появление формалистов совпало с Первой мировой войной в Европе и случившейся потом революцией в России.

Наряду с авангардным искусством появилась и авангардная критика, неотделимая от искусства. Многие художники русского авангарда были одновременно и теоретиками (Василий Кандинский, Казимир Малевич, Давид Бурлюк). Литературе в этом смысле меньше повезло: ни один поэт-футурист не мог соперничать с символистом Андреем Белым по части качества и глубины идей. Так, собственно, и возникла ниша критиков-формалистов. В лице прежде всего Виктора Шкловского они охотно апеллировали к актуальной словесности, а исторические разыскания проводили исключительно в свете меняющейся повестки дня. Это был скандальный демарш в отношении той истории литературы, которая чинно заседала в университетских аудиториях. Тот же Шкловский в университете так и не доучился, был изгнан, а там уже подоспели война, революция и прочий карнавал. Его коллеги были в разных отношениях с академической и университетской наукой, но были единодушны в том, чтобы сделать свой предмет неожиданным, а свою мысль — острой и провокационной. С легкой руки формалистов провокация как элемент хорошей теории надолго вошла в обиход гуманитарного знания.

Тут надо сделать одно отступление — кстати, Шкловский глубоко изучал этот прием в литературе и сам его охотно использовал. Формалисты — не название научной школы, а пренебрежительный ярлык. Задолго до того, как в 1930-е годы слово «формализм» превратилось в повод для травли неугодного интеллектуала, а то и просто в приговор, по адресу «формалистов» неодобрительно высказывались представители эстетской критики, подчеркивая их сухость, педантизм и дефицит души. Якобы формалисты потому так и называются, что изучают исключительно форму литературного произведения, забыв о его содержании. В ответ на что в 1924 году один из «формалистов» — историк русского стиха и теоретик литературного жанра Юрий Тынянов — написал в предисловии к работе «Проблема стихотворного языка», что представление, согласно которому «форма + содержание = стакан + вино», не имеет смысла, что содержание любого текста определенным образом организовано и что для его понимания нужно перво-наперво выяснить, как устроен сам текст. Как говорил в том же году другой «формалист» Борис Эйхенбаум, «мы не формалисты, а уж если угодно — спецификаторы», то есть те, кто выявляет суть и специфику литературы.

Рекомендуем по этой теме:

Однако в книжке Депретто акцент сделан не на формалистских идеях, о которых в разное время писали объемистые книги Фредрик Джеймсон (1974) и Оге Ханзен-Леве (1977), Питер Стейнер (1984) и Юрий Штридтер (1989). Это скорее информационный обзор школы в целом, напоминающий ознакомительную работу Виктора Эрлиха (1955), который вывел русских формалистов из тени забвения — преимущественно для американского читателя. Французская публика, заинтересовавшаяся происхождением современной структурной антропологии и лингвистики, читала в середине 1960-х болгарского эмигранта Цветана Тодорова, уделившего в своей «Теории литературы» достойное место концепциям русской формальной школы. О направлении и ее представителях в духе классической книжки Эрлиха много написал и учитель Катрин Депретто, профессор Мишель Окутюрье, в 1994 году собравший свои многолетние изыскания на тему в книжку — и вновь под безыскусным названием «Русский формализм», точно как у Эрлиха и Ханзен-Леве.

На фоне американских работ, по преимуществу отражающих моду и запрос времени, французские историки славянской науки (кроме Окутюрье можно упомянуть также Мишеля Эспаня) шли путем пересказа основополагающих тезисов формалистов, а также обсуждения их связей с европейскими теориями своей и предшествующей эпохи. По сути дела, история теории и сейчас нередко выглядит как отдел сравнительного литературоведения, где констатация наличия одних и тех же взглядов у представителей разных национальных школ остается достаточным основанием для публикации подборки цитат со скупыми комментариями.

В отличие от своих учителей, выполнявших чисто просветительские задачи, Катрин Депретто идет скорее по русскому пути, предпочитая рассказ о конкретных людях, их идеях в контексте их биографий, их синхронных, исторических, концептуальных связей. Книга удобно поделена на три части, соответствующие подзаголовку: сперва предыстория, дальше конкретные ученые формалистского круга и, наконец, их связи с литературой своего времени, в том числе друг с другом как с авторами писем (они этот жанр словесности реабилитировали, они же инвестировали в него намного больше, чем обычно это делается в ученом сообществе).

Рекомендуем по этой теме:
1826
Модель квазивидов

Говоря о предшественниках формализма, автор отталкивается от какого-то узла интеллектуальной истории. Это не обязательно конкретный автор, провоцирующий монографический обзор; так было бы уж совсем дидактично в школьном смысле слова. Другое дело — какое-либо художественное течение, с которым связан предмет книги (традиции культурно-исторической критики в России и русского символизма), какая-либо институция (Университет и романо-германское отделение, возникшее там сообщество) — все, что оплодотворяло и подготовило появление критической школы, «взорвавшей» литературную критику в России и повлиявшей на близкие сегменты гуманитарной работы (теория кино, история повседневности).

Когда разговор заходит о самих формалистах, в центре оказывается личность — это и архаично, и оправданно, ибо за изучением идей часто теряется специфика частностей (об этом не устает напоминать автор на страницах книги). В этой части подчеркивается мысль о важности горизонтальных связей, наличия близкого круга, в конечном итоге дружбы, которая была так важна для петербургских формалистов, членов так называемого «Общества изучения поэтического языка» (ОПОЯЗ), которое часто отождествляют с ранним этапом бытования формализма. И напротив, разобщенные, идущие своими путями ученые из Москвы наглядно демонстрируют дефицит «чистой науки» для достойной встречи с теми вызовами, которые время ставило перед интеллигенцией. В третьей части книги этот «шум времени» оказывается основным предметом рассмотрения. Речь здесь идет о литературе, в которую были погружены формалисты. Особый интерес представляет глава о романе Вениамина Каверина «Скандалист» (1929) — одном из редких образцов модернистской прозы, где художественный вымысел служит средством передачи формалистских идей и увековечения их характеров не только в истории науки, но уже и в истории литературы.

О том, что работа Катрин Депретто относится к области интеллектуальной истории в большей степени, чем к абстрактной истории идей, говорил еще Сергей Зенкин в «Заметках о теории» 2011 года, откликаясь на оригинальное издание книги. Российский теоретик останавливается на двух оригинальных идеях автора. Во-первых, это вклад романо-германистики в формалистскую теорию (отношение к родному языку как к чужому, «свежий» или «странный» взгляд на привычные вещи, который имеет в виду Шкловский, придумывающий свою всемирно известную концепцию «остранения»). Во-вторых, это отчетливый акцент формалистов (в первую очередь Юрия Тынянова) на современников. Формализм не претендовал на преодоление истории, не декларировал универсальность своих идей. Его теоретиков — как петербургскую ветвь, тяготевшую к исследованию литературы, так и московское направление, теснее связанное с лингвистикой и философией, — не прельщала претензия навсегда «закрыть вопрос». Теория впервые добровольно признавала необходимость изменчивости, тесную связь с текущим моментом и присягала современнику. Ведь и ошибки тех, кто живет бок о бок с тобой, компенсируются важным свойством синхронности, совместным проживанием вечного промежутка, который никогда не повторяется…

Рекомендуем по этой теме:

Напоследок — о важнейшем достоинстве книги Катрин Депретто на русском языке. У нее мог быть такой подзаголовок: «Многое, что вы хотели узнать о формализме, но боялись спросить». Дело в том, что в России о формализме практически не написаны обобщающие работы. Есть более или менее удачные переводы — тот же Эрлих и Ханзен-Леве. Но первый из них безнадежно устарел. Этой книге более чем полувека, она сама — история науки. Вторая из них тоже близка к превращению в памятник, хотя по детальной проработке материала и сложности теоретического оснащения превзойти ее трудно. В работе о формализме должна быть по крайней мере одна ссылка на эту всеобъемлющую книгу в лучших традициях немецкой академии. И все же она рассчитана уже на изрядно подготовленного читателя, которому не нужно объяснять контекст и термины, разжевывать нередко прихотливую логику русского авангарда с его шизофреническими развлечениями, пояснять ход мысли самих формалистов, легко переступавших глубокие исторические пропасти ради сближения далеких идей, усиления бездоказательной, но эффектной провокации.

А книга Депретто — ясная и демократичная, раскрытая широкому читателю не просто на уровне гордых деклараций, но и в языковом, и в тематическом смысле. Многие факты, разбросанные по справочникам и специализированным статьям, здесь собраны и представлены без претензии на исчерпанность библиографии, поэтому и ссылки на литературу не превосходят по объему основной текст. И если для узкого специалиста работа Катрин Депретто вряд ли представляет большой интерес, то для введения в тему и помещения формальной школы в контекст истории литературы XX века это весьма полезный инструмент. На фоне множества исследований, рассматривающих формализм как материал для философской, социологической, психоаналитической интерпретации, этот образец истории литературы можно счесть своеобразным интеллектуальным курортом, приветом от той самой науки, существование которой ныне если не завершилось окончательно, то прерывается всерьез и надолго.